- Никак, боярин Олекса Бориславич? – Женщина согнулась в поклоне. – Милости просим, честь-то какая!
- Как Липка? – спросил Хейдин, ступив за порог.
- А что Липка? – Женщина перестала улыбаться. – Ушла она.
- Как ушла? – не понял Хейдин.
- А так, боярин. Посидела, пока на дворе-то у вас народ был, а как успокоилось все, оделась да и ушла. Я ее не держала, думала, она к тебе пошла.
- Понятно, - Хейдин помрачнел. – А Зарята?
- Спит, яко ангел. Поначалу все как в бреду был, рассказывал, как ты, боярин, не в обиду тебе будет сказано, всех татей один порубал, а потом умаялся, уснул. Проснется, так мы его покормим, али как?
- Покорми, - Хейдин сунул женщине последнюю оставшуюся у него серебряную монету. – Вот, возьми. А куда Липка пошла?
- Благослови тебя Бог, боярин Олекса Бориславич, за щедрость твою великую…. А не знаю, куда она пошла. Сказала только, что ей побыть одной надобно. Так и сказала!
Хейдин посмотрел на широкое глуповатое лицо крестьянки. Женщина смотрела на него с подобострастием. Сегодня он стал героем для всей деревни. Но душа его болела, и новость о том, что Липка ушла неведомо куда, еще сильнее разбередила эту боль.
- Добро, - буркнул Хейдин. – Если моя родственница придет, дай знать. Я дома буду.
Во дворе он застал целую делегацию, женщин, пришедших по слову старосты убирать дом и с ними хмельного мужичка с большой корзиной. Увидев Хейдина, мужик снял шапку, начал бить поклоны.
- Прими, боярин-ста, от старосты нашего! – провозгласил мужичок, вручая ортландцу корзину. – Откушай на здоровье!
В корзине оказался круглый ржаной хлеб, фунта два жареной говядины, лук, чеснок, добрый кусок белорыбицы и кухоль медовухи. Есть Хейдину не хотелось, после всего случившегося даже думать о еде было тошно. А вот мед пришелся кстати. После первых же глотков хмель ударил Хейдину в голову; медовуха оказалась крепкой.
- Тебя как звать? – спросил он мужчика.
- По-православному, али как? – Мужичок снова сорвал с головы шапку. – Когда крестили, Симеоном назвали. А так все Кисляем кличут.
- Пойдем, Симеон Кисляй, выпьешь со мной.
- Господь с тобой, боярин-ста, как же можно?
- Можно, - Хейдин повел оробевшего мужика в дом. – Один пить не приучен…
Хейдин лежал на постели в углу горницы и слушал загадочные шорохи в темных углах. Горница казалась пустой и безжизненной. Бабы прибрались в доме, отмыли кровь со стен и соскребли пропитанную кровью землю на полу, но вернуть прежний уют не получилось. Без Липки и Заряты дом был пуст. В голове ортландца шумело от выпитого меда. Утолив первую жажду, Хейдин потом пил умеренно, больше подливал Кисляю, который опьянел так, что Хейдин сам повел его к воротам, опасаясь, что мужик упадет и замерзнет у Липки во дворе. Потом Кисляй бил поклоны и распевал что-то залихватское, удаляясь от дома по улице и выписывая при этом от плетня до плетня замысловатые кривые. Теперь мужик до самой смерти будет к всеобщему восторгу рассказывать историю о том, как сподобился пить с новгородским боярином. И ему, конечно же, никто никогда не поверит.
Приближение Липки заставило его забыть о крестьянине по имени Симеон Кисляй. Он ощутил это приближение не чувствами, а сердцем; сначала его заставила вздрогнуть мимолетная тень, промелькнувшая за окном, потом он услышал легкие шорох и шаги в сенях. Он нарочно оставил с вечера дверь открытой. Липка вошла тихо и робко, будто входила в чужой дом. Вошла и опустилась на лавку у двери, не снимая тулупа и платка с головы.
- Я искал тебя, - сказал Хейдин. – Где ты была?
- Ходила на погост, - Липка помолчала, - к матери ходила. Разговаривала с ней.
- С мертвой?
- Она для меня живая. А где Зарята?
- У соседки. Когда я заходил вечером, он спал. Я беспокоился о тебе.
- Правда?
- Мне показалось, ты… была не в себе. Я очень переживал за тебя. Прости, я должен был быть рядом с тобой.
- Это судьба, - девушка все же сняла тулуп, осталась в темном шерстяном платье. – Мать изнасиловали, и мне то на роду писано. В этот раз ты вмешался. Я сегодня матери так и говорила. Может, смилостивился Бог, не допустил, чтобы я судьбу ее повторила.
- Не думай об этом, Липка. Все кончилось. Нет больше этих псов.
- А знаешь, о чем я думала, когда разбойник с меня платье срывал, и рот мне тряпкой завязывал? О том, что не смогу я после всего этого любимому своему принадлежать. Опоганят меня, осквернят поцелуями своими грязными, семенем своим собачьим, и стану я от срама лицо свое прятать. А срам-то этот ни слезами, ни водой ключевой не смоешь! Мамка моя про то знала, всю жизнь прожила с такой отметиной. Кому я буду нужна опоганенная?
- Ты неправа, Липка, - Хейдин сел рядом с ней на лавку. – Тот, кто любит тебя, не посмотрит на все это. Ты для него останешься чистой, как вода в роднике.
- Все вы так говорите, - с горечью сказала Липка. – А вот если бы ты не успел, пришел после того, как…. Взял бы меня в жены
- Взял бы, - уверенно ответил Хейдин. – Клянусь ликом Денетис, взял бы!
- И перед людьми не краснел бы за меня?
- Я бы гордился тобой.
