Лавинии тридцать один год, но фигура у нее как в двадцать. Она похожа на Вирну Лизи, но еще и на свою бабушку Розу. Мамушка всегда говорила, что она та еще упрямица. Время от времени по ночам Лавиния протягивает руку с кровати и касается бабушкиных пальцев. Порой это ощущение настолько яркое, что она садится и переводит дух, осознавая, что рядом с прикроватной тумбочкой только стена. Но порой она не желает возвращаться в реальность и остается лежать на животе, закрыв глаза и переплетя пальцы с пальцами мамушки.
Когда Лавиния смотрит на сестру, закутанную в белый шелк, у нее нет сомнений.
– Платье и так прекрасно сидит, не нужно его утягивать.
Патриция склоняет голову набок: когда дело касается одежды, она доверяет только Лавинии. Что до прочих вопросов, ей бы хотелось, чтобы рядом были бабушка и мама. Может быть, дело не в том, что свадебное платье плохо сидит, а в том, что она теперь редко видит сестер. А может, все так, как бабушка Роза говорила о мужьях, а мама о платьях: «Ко всему привыкаешь, Патри, снимешь мерки и больше об этом не думаешь».
Козимо не стал задавать вопросов, когда она переехала в его дом и среди чемоданов с немногочисленными платьями и книгами обнаружилась деревянная шкатулка с бабушкиными испанскими ножами. Но Патриция все равно решила объяснить.
– Я оставила «Зингер» сестрам, а ножи должна была взять с собой.
Подняв крышку, она показала ему острые лезвия.
– Будешь ими пользоваться или отложишь? – спросил Козимо.
– Пока не знаю, со временем будет ясно.
Она не сказала ему, куда их спрятала. Патриция надеется, что бабушке и матери никогда не придется вмешиваться в ее семейную жизнь; но, если им все же захочется взглянуть, как у нее дела, они будут рады узнать, что ножи у нее при себе.
– Можно спросить? – Маринелла встает. – Оставишь свою фамилию?
– Мою?
Лавиния кивает.
– Теперь по закону ты можешь оставить свою фамилию или, если захочешь, добавить ее к фамилии мужа. То есть к фамилии Козимо. – Она смотрит сначала на одну сестру, потом на другую. – Я читала об этом в газете.
Маринелла тоже смотрит на нее в зеркале.
– Плевать, что там пишут в газетах, достаточно, чтобы ты сама так представлялась: «Рада познакомиться, Патриция Маравилья».
Патриция поправляет шелковый пояс и смотрит на сестер, вздернув нос.
– Вы же знаете, что девичьих фамилий не существует. Мы всю жизнь носим фамилии мужчин.
– Ну и что? Женщина может сказать: «Отныне я ношу свою фамилию и больше ничью». – Даже Лавиния воодушевлена, хотя ее никогда никто не звал Маравильей. – Для начала ты оставь свою фамилию, а там посмотрим.
Маринелла убежденно кивает, и Патриция повторяет за сестрой.
– Так ты ее оставишь или нет?
– Конечно. Конечно, оставлю.
Маринелла ни минуты в этом не сомневалась. Всегда лучше называться Маравильей, чем Пассалаквой.
«Девичья фамилия» не появилась бы на свет без литературной школы Bottega di narrazione: я постаралась научиться всему, чему могла, у этой выдающейся компании писателей и писательниц. Спасибо Эмануэле Канепе и Клаудии Грендене, которые были – и всегда будут – моими наставницами. Другим товарищам, которые разделили со мной это приключение – и не только: Элизабетте Карбоне, Джулии Пескаре, Стефании Сорбаре (моей первой читательнице) и Андреа Вальбусе. Клаудии Лантери – за внимательное чтение, правки и бесценную дружбу. Вики Сатлоу – за незаменимые советы, поддержку и страсть. Прекрасным людям из издательского дома Feltrinelli, Лауре Черутти – за заботу о моей истории. Хелене Янечек, с которой было интересно с самого первого момента. Чикке Профумо – за то, что научила меня рассказывать истории.
Лоренцо Баньоли – за то, что разглядел во мне писательницу, когда ее еще и в помине не было.
