– Но я устроюсь на работу, когда приеду из Манчестера, и верну сестрам их долю. Я не хочу забирать у них деньги. Я же беру взаймы. Или ты думаешь, что я собираюсь их обокрасть? – Маринелла скрестила руки на груди и надулась. – Неважно, я все поняла. Просто сделай вид, что я тебя ни о чем не просила.
Пеппино посмотрел ей в лицо. Потом откинулся на спинку стула, пофыркал, повздыхал и рассмеялся. Во всю мощь своих легких. Он хохотал как сумасшедший, так, что слезы на глазах выступили.
– Отлично, я тебя рассмешила. Но знаешь что, Пеппи? Пошел ты, если думаешь, что я буду сидеть здесь, пока ты надо мной смеешься.
– Стой.
Из кармана пиджака, висевшего на стуле, он достал черную лакированную авторучку.
– Марине, должен тебе сказать, что я еще не встречал таких плохих просителей, как ты. – Из кожаной сумки, которую он принес с собой, появилась на свет чековая книжка. – Ты даже хуже, чем Патриция. – Он покачал головой и, все еще посмеиваясь, принялся писать. – Черт побери, если она узнает, то заставит меня сожрать эти четыре миллиона. Не чек, нет. Она засунет мне в глотку всю сумму купюрами по пятьдесят лир.
– Три миллиона.
– Три миллиона – то, что оставил твой дядя. Я добавлю немного от себя. Увидишь, в Англии деньги тебе пригодятся.
Маринелла не сводила глаз с чека на четыре миллиона. Он был легким, как бумажная салфетка, но гораздо приятнее на вид.
– Береги его, не потеряй.
– Спасибо, Пеппи, клянусь, я верну тебе все до последней лиры!
– Постой, что ты сказала?
– Я сказала, что верну тебе деньги. Получу диплом и найду работу, настоящую работу, и понемногу буду возвращать тебе деньги. Увидишь, уже через месяц…
– Нет, что еще ты сказала?
– Что?
– Ты случайно не говорила «спасибо»? Я слышал, как ты это произнесла.
Когда мамушка Роза лежала в больнице, Пеппино Инкаммиза подарил Маринелле на Рождество коробку разноцветных восковых мелков. Прошло несколько дней, прежде чем Маринелла осмелилась прикоснуться к одному из них, и еще больше – прежде чем она отважилась порисовать. Но даже тогда она рисовала ими раз пять или шесть. И дрожала от страха, что мелки закончатся, – кто знает, когда у нее снова появится что-нибудь столь же красивое. Мелки напоминали церковные свечи с мягкими кончиками. Достаточно было легонько провести ими по шершавому листу бумаги, чтобы они оставили ароматную полоску. Наверное, в наборе было пятьдесят цветов, коробка была длиной почти со стол в гостиной. Время от времени Маринелла задавалась вопросом, что случилось с мелками. Наверняка синьора Каролина их выбросила. Если бы она знала, то рисовала бы ими до тех пор, пока они не превратятся в огрызки.
Пеппино снова закурил.
– Ты мне ничего не должна. Деньги Донато ваши, остальное – подарок.
Маринелла смотрела на дым, поднимавшийся над их головами.
– Можно мне тоже?
– Только одну. Если Патриция узнает, она меня самого скурит. – Он дал ей прикурить и положил пачку обратно в карман. – Идем, я отвезу тебя домой.
– Мне нужно в другое место.
– Тогда отвезу туда, куда тебе нужно.
«Фиат-124» был уже не новым, но Пеппино хорошо ухаживал за автомобилем, и он всегда производил впечатление. Он припарковался перед Институтом Парето и вышел попрощаться с Маринеллой в своем элегантном костюме и с сигаретой во рту. Таня по-черепашьи вытянула шею, и перед тем, как подойти к спискам, Маринелле пришлось отбиваться от подруги.
– Cкажи, кто это был, или я все расскажу брату.
– Кто?
– Тот высокий, на большой машине. Брось это, Марине. Не забывай, Лучано – мой брат.
– Ты с ума сошла? – Маринелла посмотрела вслед автомобилю. – Это Пеппино, он мне вроде родственника.
– И какой же он тебе родственник?
– Таня, не лезь не в свое дело, ладно?
Маринелла получила по экономике шесть баллов и смогла вздохнуть с облегчением. Как и Таня, которая тоже едва-едва проскочила. Она хотела знать все о Пеппино Инкаммизе. И не поверила, когда Маринелла сказала, что это ее кузен, сын дяди-священника.
Пеппино и Маринелла рассказывали всем, что дядя Донато оставил не три миллиона, а четыре: дескать, Пеппино припрятал четвертый, а теперь, мучимый совестью, решил отдать его Маринелле.
– Так Патриция будет уверена, что деньги все это время были у тебя.
– Я знаю. Но ничего не поделать.
Пеппино считал, что это единственное объяснение, которое сестра примет.
И оказался прав. Патриция восприняла известие о вновь обретенном наследстве дяди Донато как личную победу. Неважно, что речь шла всего лишь о миллионе лир, что в этой версии было полно дыр, что Маринелла без разрешения ходила к Пеппино, чтобы забрать деньги; Патриции было достаточно знать, что она всегда была права, или, по крайней мере, убедить себя в этом. Мириться с Пеппино она пока не собиралась, но все знали, что рано или поздно это произойдет. Конечно, она будет дуться и заставит его дорого заплатить, но в конце концов предпочтет победу продолжению спора.
– Я знала, что рано или поздно он пожалеет о том, что взял наши деньги. Пеппино Инкаммиза – тряпка, он не умеет облапошивать людей. Теперь, когда он отдал тебе деньги, мне стало спокойнее.
