Мы танцевали зажигательный танец под ритмичную веселую музыку, привычно принимая сексуальные позы и четко выполняя все необходимые па и движения. Вот только все окружающее я видела нечетко от слез, оно расплывалось в одно пятно, да и обязательная улыбка никак не появлялась на лице. Если бы не Макс, не поддержка его уверенных рук, не ободряющий взгляд бабушки, который я физически ощущала на себе, то наш танец закончился после первых минут. Первый раз я ощущала себя «бревном», тем самым «Буратино», механически передвигая ноги под музыку. Вот только вряд ли у бревна могла болеть душа, полосуемая острыми ножами на куски кровоточащей плоти. Я откровенно обрадовалась окончанию танца, ведь это означало, что смогу подбежать к сидящей с улыбкой бабушке.
— Лиза, Макс, вы просто молодцы, я горжусь вами. Посмотрите, с каким восторгом приняли ваш танец сверстники. Макс, теперь у тебя прибавиться еще соперников, смотри, так из-под носа и уведут нашу красавицу, прошляпишь девочку!
— Не беспокойтесь, Антонина Петровна, Лиза у нас не из ветреных, ей сейчас о вступительных экзаменах надо беспокоиться, да о проходных баллах.
— Смотри, мальчик, как бы потом локти не кусать от бессилия!
— Бабушка, вот нашла время об этом говорить. Ты готова? Мы сейчас быстренько переоденемся и поедем домой, не заскучаешь без нас?
Мы приехали домой и еще долго потом сидели на кухне, чаевничая и дружно уничтожая эклеры, которые купили по дороге в кондитерской. Теперь уже втроем.
Поздно вечером я впервые пошла провожать Макса, а затем рыдала навзрыд, уткнувшись в его плечо, плакала от собственной слабости, от невозможности помочь единственному любимому и родному человеку. Важность и необходимость которого в моей жизни, поняла только сейчас, на грани постигшей нас беды. Слишком мало осталось времени, чтобы исправить ситуацию, сказать те слова, которые коробили меня своей невысказанностью. Слезы бежали по щекам, горькие от безысходности, от жалости, от того, что я просто девчонка, на которую внезапно и слишком многое свалилось и которая не знала, что теперь делать.
Макс не утешал меня, понимая, что мне необходимо выплакаться, молча пережидая истерику, ласково поглаживая по волосам. Постепенно мои рыдания сошли на нет, принеся вместо себя временное опустошение и успокоение, все внутри и снаружи словно замерло и остановилось. Хотелось вот так сидеть долго-долго, и слушать эту окружающую нас тишину, но пора возвращаться в повседневность из которой я так слезливо выпала на время.
— Ты как, успокоилась, сможешь нормально меня выслушать?
— Да, спасибо, я уже в порядке.
— Лиза, ты зря так отчаиваешься. Мы так просто не сдадимся, будем бороться. Попроси завтра все документы у Антонины Петровны, надо с них копии снять. С ними потом пойдем во все клиники, попробуем попасть на консультацию к самым светилам, сейчас за деньги и профессора, и кандидаты наук консультируют. Под лежачий камень вода не течет. Но прежде надо записаться на прием к лечащему врачу, чтобы быть со всеоружии — чем помочь, что ждать, какие возможные сроки. Лиза, ты слышишь меня?
— Да, я сейчас же в интернете на специальных сайтах информацию поищу, должно же что-то быть.
— Слушай, только без меня ничего не предпринимай, я попробую поговорить с братом, вроде он говорил, что у него один из друзей хорошо в медицине шарит. В конце концов, были же случаи, когда люди внезапно выздоравливали или больше десяти лет боролись с болезнью. Рано отчаиваться. Все знают, что тот же Кобзон, сколько лет успешно боролся, выходя на сцену до последнего. Ну, все, беги, надо надеяться на лучшее!
— Спасибо, Макс, за поддержку.
— Выше нос!
Это был мой последний танец, больше я не танцевала, не могла себя заставить. Перестала ходить на занятия в танцевальный зал, тем более, вскоре, бабушка уволилась с работы, объяснив начальству, совсем не желающему ее отпускать, что ее возраст дает о себе знать, пора дать дорогу молодым и она давно подготовила себе равноценную замену. И действительно, одна из ее бывших учениц стала вести занятия во всех ее группах. Только мы с Максом знали правду, даже своей дочери Соне с ее мужем, Антонина Петровна запретила говорить правду.
— Лиза, зачем зря беспокоить людей, тем более дочка живет своей жизнью. Вот уж, когда ничего нельзя будет скрыть, слягу, тогда и сообщим.
Давно, наверное, в прошлой жизни, моя жизнь однажды так же делилась на две части- до и после события. Только сейчас вдвойне было больнее. Потому что болело не за себя, а за родного человека, который уходил из моей жизни постепенно, растягивая агонию прощания на время, в течение которого я несколько раз переходила от надежды к глубокому отчаянию.
К надежде, после первого курса проведенной химиотерапии, когда лечащий врач, улыбаясь, сказала, что Антонина Петровна прекрасно перенесла все процедуры и все ее анализы в нормальном состоянии.
А потом — резкое ухудшение бабушкиного состояния, когда она в течении нескольких дней не могла подняться с постели от слабости и я сходила с ума, не силах ничем ей помочь.
