Сейчас, в охватившей меня апатии и безразличии, даже это отошло на задний план и не казалось важным, я лишь хотела, чтобы меня все оставили в покое. Человеческое общение проходило мимо, а нехватку внимания и дружбы успешно заменяли книги и чтение. Но как это меня спасет, если случится что-то плохое? Вряд ли что изменится, рано или поздно меня ждет печальная участь, даже если я и буду защищаться как загнанный в угол зверь. Я даже стала таскать в потайном кармашке подобранный на кухне обломанный нож, который долго затачивала на кирпиче. Но что я смогу сделать с этой ненадежной защитой, если нападавших будет много? Я не умела защищаться и не владела приемами, лихо отражая нападения, как мои любимые героини из фэнтези. Мне негде было научиться, хотя я и понимала, что в моем положении это необходимо как воздух. Но, увы, этого нет, значит, и думать не о чем. Нет смысла врать самой себе. В крайнем случае, покалечу одного, максимум двоих. А остальные покалечат и изнасилуют меня. И после этого моя дальнейшая жизнь не будет стоить ни копейки. Я сама наложу на себя руки, не сумею жить в грязи, заставляемая раздвигать ноги для любого желающего. Нет, только не это. У каждого человека внутри существует свой предел, переходить который нельзя. Предел слез боли. Предел чувств и ненависти. И отдельно предел прощения, который не у всех и бывает. Некоторые люди прощать не умеют. До этих пределов можно долго терпеть. Долго молчать. Долго делать выводы. А потом в один миг взять и уйти из жизни, своей или чужой, без слов и объяснений. Значит, человек перешел грань своих пределов и потерял смысл жизни и надежд.
Не такой ли участи удостоилась в свое время моя несовершеннолетняя мать, о которой в последнее время я стала все чаще вспоминать? Она даже однажды приснилась мне, только вот была похожа лицом и фигурой на продавщицу Катю из магазина, в который я зашла, первый раз уйдя за пределы детдома с прогулки младшей группы. Калитка была открыта после выезда машины завхоза, и меня неудержимо потянуло выйти за пределы огороженной территории детдома. И эта самая Катя, подмигнув, протянула мне целую горсть леденцов. Такой вот неожиданный праздник случился, испортить который не смогло даже наказание за уход с территории. Те вкусные леденцы я ела по одному в день, но они быстро закончились, а вот фантики от них до сих пор служили мне закладочками для книг.
Сведения о родительнице у меня были отрывочные, только те, что за долгие годы удалось подслушать и выспросить у персонала, других источников не существовало. Личные дела для воспитанников были недоступны. Именно так я узнала о несовершеннолетнем возрасте матери, которую расспрашивали при поступлении в роддом. Ни фамилии, ни остальных более четких сведений о себе и родственниках она сообщить не захотела. Только попросила потом назвать родившуюся девочку Лизой. И я стала Лизой Майской, ведь появилась на свет в мае месяце. Так что с моей фамилией никто и не заморачивался.
Ох, не зря говорят, что рожденные в мае будут маяться всю свою жизнь. В моем случае поговорка пока оправдывалась на все сто процентов.
В какой момент все переменилось? Может быть тогда, когда в моей жизни появилось сразу три защитника? Нет, сначала это был Тимур. Хмурый подросток из старшеклассников, в один день он появился ниоткуда в столовой, около моего дальнего столика в углу, где я ужинала в привычном одиночестве. Именно в этот момент с тоской провожала взглядом, как с пластикового подноса тарелка с картофельным пюре и куском мяса, перетаскивается на поднос одного из моих недругов, верткого противного Хорька, тощего подростка, который с недавних пор обирал в еде не только меня, а многих детей в нашей группе. На его подносе уже стояли четыре таких же тарелки, на которые вторым рядом он водрузил и мою, собираясь тащить добычу к столику, где ухмыляясь, сидели два его закадычных дружка. А я смотрела на оставшийся от ужина стакан компота и кусок белого хлеба, прикидывая, как смогу попасть на чердак, где в укромном местечке, завернутый в несколько листов бумаги, был спрятан один из моих НЗ, состоящий из небольших сухариков черного хлеба. Нет, нам давали и белый хлеб, но, каюсь, никогда не могла донести его кусочки до моих норок-схронов. Почему-то они в первую очередь исчезали по дороге во рту. А я ловила себя на том, что уже дожевываю последний кусочек белого хлебушка. Были еще запасы и в котельной, но вечером, в темноте идти туда опасно.
Задумавшись, как бы незаметно проскользнуть мимо дежурных по этажу после ужина, я вздрогнула, услышав за спиной спокойный голос.
— Поставь тарелку туда, где взял. И все остальные тоже верни на место!
— Сила, ты что, зачем ей, я же компот оставил с хлебом. Хватит, а мы с пацанами сегодня на тренировке вымотались, жрать охота!
— Я сказал «Поставь!» и вали отсюда. И если я еще раз увижу, что кто-то отбирает еду у младших или слабых, то пеняйте на себя. Я это для всех говорю!
В ответ со всех сторон столовой раздался нестройный хор голосов, подтверждавших свое согласие с высказыванием незнакомого парня.
