Я никогда не попадала в эти группы. О том, что к нам собираются приехать очередные меценаты, мы понимали, когда с утра персонал с помощницами из девочек старших групп нас по одному начинали приводить в порядок. Мыли, причесывали, открывали запертые шкафы, из которых извлекалась нарядная одежда, в которую облачали всех, выставляли из запасников новые игрушки. При этом, строго-настрого, было запрещено брать эти игрушки и играть в красивой одежде из-за того, что можно случайно испортить и испачкать ее.
Поэтому я сама себя ощущала большой заводной куклой, этаким роботом, который должен себя вести строго по заложенной в него программе. Да и голова, к приезду гостей, нещадно болела, потому что волосы без жалости драли расческой, пытаясь их как-либо привести в порядок, заплетая в короткие косы с огромными бантами на концах. Эти банты были для меня дополнительным наказанием. Вечно терялись, несмотря на то, что от тугой заплетки волос вначале не могла и глазами моргнуть. Но это не спасало от того, что часа через полтора волосы постепенно освобождались, теряя красивые атрибуты, тем самым подставляя меня под наказание за потерю. Ну не признавала моя шевелюра никаких ограничений в виде от самой малой резинки до красивых заколок и бантов. Со временем я их просто возненавидела, потому что за такую потерю не один час простаивала в углах до дрожи в обессилевших ногах.
По мере взросления меня стали наказывать строже, особенно одна из воспитательниц, которой я имела глупость бесхитростно пересказать несколько подслушанных от двух старших мальчиков нелицеприятных фраз о ней. Дура малолетняя, я тогда даже не догадывалась, что давно на свете существует фраза «Молчание — золото». Кто меня за язык тянул повторить это при толпе малышей, в присутствии физрука, на которого положила глаз эта воспитательница-мегера? Где спал глубоким сном мой инстинкт самосохранения, спасавший не раз от ощутимых неприятностей? Как бы там не было, но получила я с тех пор, на долгое время, взрослого заклятого врага, не упускавшего случая поиздеваться над беззащитной девчонкой. От ее сильных пощечин и затрещин, после очередного наказания, еще долго потом звенело в голове, а на скулах и щеках болели синяки всех цветов радуги, вызывавшие смех глупых детей, не понимавших, что происходит с одной из них. Почему я такая неуклюжая, что «часто падаю и натыкаюсь на все», поэтому не только на лице, но и на теле, такие же отметины. Я молчала, да и что могла сказать? Что взрослая тетка издевается надо мной с непонятной жестокостью, выворачивая руки, щипая и проходясь по пальчикам деревянной линейкой так, что их сводило до судорог? В то время я и не знала, что на свете есть такие люди с садистскими наклонностями, которые кайфуют, издеваясь над теми, кто зависит от них.
Так бы и быть мне забитым, неуверенным в себе ребенком, а позднее и подростком, если бы лет в семь, или чуть позднее, со мной не произошло чудо — я научилась читать, открыв для себя целый волшебный мир книг. Я начала читать запоем, полностью погружаясь в мир чужих грез и притягательных фантазий, так разительно отличавшийся от того мира, где я жила.
