Сверхнаивность думать иначе. Так же, как иметь пятикомнатную квартиру в центре и думать, что вы никому не нужны. Помню приход двух решительных женщин из органов опеки, спустя две недели после смерти бабушки. Они долго выспрашивали о моем «несчастливом одиноком житье — бытье», которое можно поправить пребыванием в хорошем детском доме, где будет более комфортно в прекрасном детском коллективе, а обо всем остальном они позаботятся, в том числе и о квартире. А я смотрела на этих дам в красивой верхней одежде и вспоминала таких же проверяющих, в норковых или других дорогих шубах, которые никогда не находили недостатков в детдоме, где я росла. Как они брезгливо сторонились воспитанников, словно больных, стараясь быстрее зайти в кабинет директора, откуда спустя недолгое время выпархивали довольные и раскрасневшиеся, скрываясь за воротами. Впервые пришло в голову, что среди них никогда не встречались скромно одетые, все накрашенные, великолепно причесанные, уверенно выгуливающие на своих фигурах брендовые вещички. Песцовую шубку одной из них я вспоминала долго, она стала для меня символом счастливой богатой жизни, на которую детдомовская девчонка никак не могла претендовать. Впервые захотелось поинтересоваться, какие зарплаты были у всех этих дам? Которые бульдожьей хваткой вцеплялись в таких одиноких сирот с упакованной квартирой, и в чьих глазах вместо искреннего участия, словно на калькуляторе, щелкали с бешеной скоростью цифры предполагаемой наживы. Тем быстрее скачущих, чем дольше они осматривали квартиру. И погасших враз, как только они узнали, что я не одна, у меня есть родная тетя с богатым мужем. Они совсем скисли с появлением Макса, ему я позвонила с их приходом, когда женщины выложили на стол целую пачку документов, настойчиво заставляя их подписать. Мой друг тогда вежливо поинтересовался целью их визита, ведь за все предыдущие годы они ни разу не интересовались жизнью сироты, с радостью переложив все заботы о ней, на плечи престарелой бабушки. От кого они узнали о моем сиротстве, и с какими интересами явились сейчас, предупредив, что его подопечная не будет общаться с незнакомыми личностями, все вопросы следует решать с его юридической службой, которая представляет мои интересы.
И вот сейчас меня, не спрашивая, загоняют в красивую ловушку с новым хозяином. Даже из вежливости не интересуясь, как я к этому отнесусь. Но я никому не позволю с собой так общаться, даже Максу. Моя жизнь, пусть он и решил, что я живу ее неправильно. Расправив плечи, молча направилась к выходу из кабинета, и, когда моя рука уже схватилась за дверную ручку, раздался злой голос Макса:
— Лиза, ты куда направилась, разве мы закончили разговор?
— А разве мы разговаривали? По-моему, мило помолчали некоторое время, видно без моего присутствия вам это не удавалось. Извините, но я устала после выступления, да и в порядок себя надо привести.
— Но мы еще ничего не решили. — Это Каримов вклинился.
— Вот что тебе неясно осталось? Не собираюсь в твой клуб переходить, лучше Светку возьми, она спит и видит, как к тебе попасть, а я не хочу! Отстань по-хорошему, пристал, как банный лист!
— Тебе у меня будет лучше, просто не знаешь, от чего отказываешься, все девочки, как сыр в масле катаются.
— Самвел, а спишь ты с ними по очереди и довольны, без претензий?
— Да нет, только по согласию и тоже недовольных нет. Ну, согласна?
А Макс молчит, только смотрит исподлобья. Меня тут в содержанки сватают, а он и бровью не ведет, лишь глазами сверкает то на меня, то на Самвела… и молчит. Паскуда! Как холодный душ вылил. Самое ужасное, что начало ощутимо накрывать яростью, я срывалась и знала, что удержаться не смогу. Пружина самообладания сделала свой последний виток, и сейчас распрямится со страшной силой. И пусть мне некуда податься, готова корки глодать, но издеваться над собой больше не позволю, в первую очередь этим двум снобам, перед которыми стою из последних сил. Хотелось опуститься на пол, прильнув горящей щекой к нему, наверняка он прохладный, но нельзя, не поймут. Здесь было небезопасно, решат, что напрашиваюсь на жалость, поэтому с силой врезаюсь ногтями в ладони, надеясь, что новая боль позволит хоть немного придти в себя. Не помню, как оказалась около Самвела, приходя в себя от собственного крика:
— Иди на х*й, — кричу, вою в ярости, глядя на Каримова в упор:
— Боже, какой же ты упертый, черт побери! Что я тебе сделала, отстань от меня, наконец, — отпихиваю его и неуклюже ковыляя на пораненных ногах, опять иду к двери, теперь уже окончательно. Разговор вышел на удивление коротким, все, что нужно знать, мне понятно, дальнейший спектакль неуместен.
