Сейчас должна начать настоящий стриптиз, с трудом сглатываю, делаю незапланированный круг вокруг шеста, чтобы на весу немного облегчить боль в ногах, и встаю так, как стояла перед открытием занавеса: спиной к пилону, ноги на ширине плеч, руки за головой. Дрожащими руками, почти ничего уже не соображая гудящей головой, я проталкиваю верхнюю пуговицу блузки в разрез и шагаю на середину сцены, развязывая узел внизу. Теперь рубашка свободно висит, лишь немного прикрывая тело. Затем, просто чтобы подразнить, застегиваю верхние пуговицы, слыша разочарованный вздох притихшего зала, в который я демонстративно не смотрю.
Наконец, как только музыка достигает кульминации, я хватаю отвороты рубашки и разрываю ее, эффектно отрывая пуговицы. Потом также легко, одним движением срываю с себя кожаные шортики на липучках. На мне остается только микроскопических черный купальник и маска, и я стою в них перед множеством мужчин. Вот теперь можно посмотреть в зал, что и делаю, наталкиваясь на горящие бешенством и откровенной яростью, глаза Макса, который сидит, вместе с Каримовым и Кэт, за одним из ближайших к сцене столиков. С ужасом вижу, как его взгляд становится откровенно презрительным, он смотрит на меня, словно на омерзительную дрянь, а потом встает и уходит вглубь зала, а за ним, как привязанные, поднимаются следом Кэт с Самвелом. А меня буквально молнией прошибает понимание, что Макс и есть тот самый владелец ночного клуба, с которым до сегодняшнего дня я еще не сталкивалась.
Больно. Как же невыносимо больно и обидно одновременно. С каждым шагом хочется заплакать, но нельзя. Я сама решила, что смогу выдержать, а значит должна терпеть. Могла отказаться, пожаловаться Кэт, просто не выйти на сцену, отступить… Но тогда это была бы уже не я, а прежняя, зачуханная и испуганная детдомовская девчонка, большую часть своей жизни шарахающаяся по углам от обидчиков. Это ее возвращения я боялась до истерики и поэтому с маниакальной упертостью доказывала, что ее больше нет. Не окружающим людям, не Максу, не этим испуганным девчонкам, а себе, своей силе воли, истовому желанию жить только так, как хочу, чего бы мне это не стоило.
Что такое боль, только физические последствия, но пустая душа — вот это действительно катастрофа, я же, это знаю, как никто. Когда рвутся нити, привязывающие к жизни, и ты начинаешь умирать от удушающей пустоты. Постепенно, незаметно, месяцами, переходя от дня к ночи, от жара к холоду, не в силах найти якорь, которым надо зацепиться за что-то, чтобы выжить. А все остальное — просто невзрачные цветочки, непонятным чудом блекло расцветшие на обочине пыльной дороги. Они безжалостно растаптываются ногами, торопящихся по своим делам, прохожих, но так безнадежно стараются цвести вопреки всем. Как и я, неинтересная никому своей внутренней борьбой с приобретенными комплексами-химерами. Смешно, до слез, от собственной глупости…
Так, размышляя о сущности боли, потихоньку зашла в гримерку. После пережитого потрясения чувствовала я себя отвратно. Ко всему прочему, к ножной боли разламывалась голова, во рту стоял неприятный металлический привкус крови с прикушенных губ, а в теле ощущалась слабость и тремор конечностей. Взглянув на себя в зеркало, утвердилась в том, что это не я, кто-то чужой и незнакомый. Отражение показывало крайне бледное, испуганное создание. С пораненными, сжатыми губами, бегающими глазами и трупной синевой под ними, переходящей в красную воспаленную кожу. А завершение всей красоты — копна спутанных волос. Проведя по ним рукой, поняла, что мне предстоит долго приводить их в порядок при помощи расчески. Зато во время этого занятия будет время подумать обо всем случившемся.
Наивная! Кто бы это время мне дал! В дверь заглянул охранник:
— Вересова, тебя хозяин вызывает, срочно!
— Прямо сейчас? А переодеться?
— Сказал срочно, значит пошла бегом, в чем есть! Поговори еще.
