- Лили, вы меня слышите? - повторил женский голос.
- Да.
- Мне очень жаль… Ваш отец умер.
Пауза длиною в жизнь. Пауза, которая остановила мое сердце. Пауза, которая стала моей реальностью.
- Нет, - тихо прошептала я.
- Вам необходимо приехать…
- Нет! Нет!
Я мотала головой и хотела вернуться в сон. Он не должен был устанавливать этот чертов парашют!
- Соболезную...
- НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!
ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УСТАНАВЛИВАТЬ ЭТОТ ЧЕРТОВ ПАРАШЮТ! Я БЫ СПРАВИЛАСЬ!
Все вокруг потеряло смысл. Всё. Я слышала где-то крик с плачем и никак не могла понять, кто кричит. Дверь в мою комнату отворилась, и в нее ворвалась Аврора. Сзади появился Дилан - в его руках был телефон. Всё происходило как в замедленной съемке, а я лишь фиксировала действительность. Аврора бежала мне навстречу, что-то говорила, глаза ее были испуганы, Дилан уже говорил с кем-то по телефону, а я никак не могла понять кто кричит и лишь слышала истошное “НЕТ! ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ЭТОГО ДЕЛАТЬ! ОН НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ЭТОГО ДЕЛАТЬ!”
Прошли сутки после похорон. Я стояла в зале у папиного кресла и, опустив руки на массивную спинку, чувствовала шероховатую поверхность старой потертой кожи. Папа любил это кресло. Иногда мне казалось, что оно было для него одной из точек отдохновения, наравне с его любимой надувной лодкой, на которой он уходил рыбачить. В этом кресле он не только отдыхал, читал, дремал, смотрел свой любимый футбол вперемешку со старыми сериалами, но и размышлял о чем-то своем и принимал решения. Он был необычным человеком. “Вещь в себе”, как говорила мама. Но его замкнутость не была злой. Он был неимоверно добрым и понимающим. Несмотря на то, что благодаря Ричарду он работал бригадиром одного из цехов, папу сложно было назвать человеком, созданным для руководящей должности. Скорее, он был “эмоциональным гармонизатором”, как его называла мама. И она была права. Он был гармонизатором не только для нее, но и для окружающих. Спокойный, обходящий конфликты стороной, никогда не повышающий голоса, но при этом идущий до конца в выполнении поставленной задачи. Идущий бесшумной поступью с тихой улыбкой на лице.
Я сжала пальцами спинку пустого кресла. А теперь… Теперь он ушел, ушел совсем, так же как и мама, и кресло опустело.
Вспомнилась раннее утро, когда мне сообщили о смерти отца, и я вновь тихо заплакала.
“Остановка сердца во сне”, - все еще звучал голос Шарлотты, которая находилась рядом с папой в тот момент. Единственное утешение - папа не мучался и в этот час был не один. Ему не было больно. Он ушел так же тихо, как и шел по жизни - бесшумной поступью.
Сердце сжалось от боли утраты, и я закрыла глаза, чтобы успокоить накатившие эмоции.
“Нельзя расклеиваться...” - тихо произнесла я и, аккуратно выдохнув, открыла глаза. Медленно прошлась взглядом по залу. Взгляд упал на выцветший косяк двери и зарубки на нем. Даже после ремонта папа сохранил их. Маленькая семейная традиция. Каждый год, в день моего рождения, измеряли мой рост. “Нет. Не каждый…” - поправила меня моя память, и я кивнула. С девяти до одиннадцати лет папа не измерял мой рост. В тот период он полностью ушел в себя. Дышать вновь стало больно.
“Нельзя расклеиваться...” - в очередной раз повторила я и усилием воли перевела взгляд на книжный шкаф, где стояли фотографии. Я вздохнула и подошла к шкафу. Папа любил фотографии в рамочках. Вот я в универе в аудитории, вот я в Лондоне на Трафальгарской площади, а вот в Испании на берегу моря рядом с виллой. Я порой его спрашивала, зачем он распечатывает изображения - ведь есть телефон. А он отшучивался и говорил, что старомодный.
А вот папа с давним другом - дядей Виктором, стоит с уловом на берегу небольшого озера и тихо улыбается.
Даже в радостные минуты его эмоции были какие-то бесшумные, спокойные, не через край, в отличие от мамы. Я перевела взгляд на фотографию, где мы втроем. Папа держит меня маленькую на руках и целует в щеку, а мама с другой стороны приобнимает меня и отца. Дубликат этой же фотографии я забрала в свое время с собой в Сиэтл. Сейчас, рассматривая это фото, я тяжело вздохнула и отвела взгляд - я была не в состоянии думать о себе и своей жизни.
