Мальчишка сделал шаг назад: из сугроба вылезло серое отвратительное нечто, лишь отдаленно напоминающее Ионыча.
— А ведь это хорошо, — хрипя, сказал мертвый Ионыч. — Отчего же это я раньше за жизнь держался, коли снег такую силищу дает? Тут ведь всё просто: главное, знать, что не всё в жизни доделал, и снег тогда тебя обязательно оживит!
Марик согнулся, приготовившись к атаке.
— Вот только силы много не бывает, — заявил Ионыч. — Зачем мне мало силы, когда можно иметь много?! Скажи, свиненок? Ну что, ну что насупился? Думаешь, опять честно драться с тобой, мелким отморозком, буду? Хватит, дрались уже. Теперь я вас сожру, — он развернулся, — чуть позже сожру, зато всех! Единым серым организмом вернусь и сожру вас! — Ионыч с невиданной для него прытью длинными скачками последовал на юг, в сторону бывшего Пушкино.
Марик, обессилев, упал на колени и заплакал.
Он плакал впервые за много-много лет.
Глава четвертая
Марик поспешил Кате на помощь. Девушка выползла из чулана и круглыми от ужаса глазами смотрела на мальчика.
— Маричек, скажи, что там за крики были? Что с дядей Ионычем?
Марик отвел глаза.
— Не скрывай от меня правды, Маричек, — прошептала Катя. — Скажи, дядя Ионыч… умер?
— Умер, — буркнул Марик.
Катя закрыла глаза ладонями.
— Горе-то какое, — заплакала она, — какой он хороший был человек, заботился обо мне, — Катя обняла себя за плечи, подняла голову и закричала страшным голосом: — Это я виновата, я, только я одна! Дядя Ионыч всё о варежках мечтал, чтоб в ромбиках были, а я ему, тварь неблагодарная, так и не связала! Я виноватая и нет мне теперь прощения!
Марик сел рядом с ней, обнял, прижал Катину голову к своей груди.
— Кать, блин… ну чего ты? Ну не переживай ты так…
— Это я виновата, Маричек, — сокрушалась девушка, — я дядю Ионыча не слушалась, я ему наперекор делала… зачем? Ради чего?
— Да не окончательно твой Ионыч умер, — буркнул Марик. — В серого он превратился и убег в сторону пушкинской некромассы.
Катя схватила Марика за рукав:
— Маричек, родненький, правда? Правда же?
— Правда, — вздохнул мальчик. — Клянусь.
— Ох, облегченье-то какое! — Катя прижала ладони к груди. — Слава богу! Есть все-таки бог на этом свете, Маричек, есть!
— Наверно, — покорно согласился мальчишка. — Есть и издевается надо мной.
— Что?
— Ничего, Катенька. Ничего.
Он взял Катю на руки и понес ее, слабую, наружу. Оказавшись во дворе, Катя подняла голову и прошептала:
— Смотри, Маричек, соколики в небе летают, птички ясные. Так радугой и переливаются! Это дяди Феди соколики? Скажи, Маричек, и дядя Федя умер?
— Умер, — пробормотал хлопец. — К сожаленью.
— Вот и хорошо: не грущу я! — заявила Катя. — Потому что дядя Федя, как и мечтал, попал в священный Китеж-град; сбылась его мечта и не о чем тут горевать! — Она вдруг вскрикнула, зажала ладошкой глаз: — Ай!
— Что такое? — встревожился Марик.
— Птичка в глаз пометиком попала…
— Это твой дядя Федя в тебя помет метнул, — сказал Марик. — Он, может, блин, в глубине души и хороший человек; да только всё равно Ионычева шестерка.
— Маричек, как ты складно говоришь и слов не забываешь! — обрадовалась Катя. — Счастье-то какое!
Хлопец вздохнул:
— Святая ты девчонка, Катя. Вот только от твоей святости иногда тошно становится.
— Ну что ты такое говоришь, Маричек? Разве можно так говорить?
— Я уж не знаю, что можно, а что нельзя, Катя. Иногда мне кажется, что ничего нельзя, а иногда, что всё можно. Впрочем, это пыль все, труха: только ты меня на этом свете и держишь, Катя, только ради тебя живу в своем мертвом обличье. А больше мне жить и нет причин.
— Маричек, глянь: Мурка выбежала нас провожать! Чувствует, что опять в дальний путь направляемся!
Марик вздохнул:
— Не слушаешь меня совсем…
Кошка тронула влажную землю, отдернула лапку и мяукнула.
— Боится, за порог не выходит…
— Ой, несчастный ребенок, — засуетился вбежавший во двор Судорожный и поднес к Катиным губам ведро.— Отведай-ка лошадиного хашика, родненькая: он все болезни лечит!
За Судорожным во двор вошел Рыбнев, ведя под уздцы сильно отощавшую после приготовления хаша Огневку.
— Вы кто такие, блин? — вылупился на них Марик.
— Молчи, мертвяк, — посоветовал Рыбнев, цепко оглядывая двор. — Живее будешь.
Марик положил девушку на скамейку, распрямился.
— Я не хочу причинять зла, — сказал он. — Но вы, блин, меня вынуждаете.
— Мне нужен Ионыч, — сказал Рыбнев, заглядывая в дверь. — Он тут?
Ответила Катя, давясь насильно всунутым в рот хашем:
— Ушел дядя Ионыч на поиски личного счастья к своим мертвым друзьям.
— В Пушкино, что ли?
— Да, дяденька.
— Он в серого оборотился?
— Да, — сказал Марик, сконфуженный холодным приказным тоном Рыбнева.
Рыбнев усмехнулся:
— Слыхал, Судорожный? Видать, и его на философию потянуло.
— Так уж люди устроены! — заявил Судорожный. — Всё смысл жизни и смерти ищут.
