Штаб находился очень близко к серой массе, и отсюда она казалась колоссальной; и запах от нее шел, прямо скажем, пренеприятный. Люди ходили в марлевых повязках и респираторах. Какой-то весельчак забрался на цистерну с горючим в противогазе и показывал сценку из жизни шимпанзе. Весельчака стащили с цистерны, и капитан с роскошными усами приказал: в карцер его!
— Нет у нас карцера, капитан, не предусмотрен.
— Эта страна проклята, — буркнул капитан. — Повсюду беспорядок, даже в среде ФСД.
— Запах-то не слишком вреден для детского здоровья? — шепотом спросил Судорожный у Рыбнева. — Может, для Кати с Мариком выпросим пару противогазов?
— Марику зачем?
— Всё равно ведь ребенок.
Рыбнев пожал плечами.
К ним, наконец, вышли. Рыбнев даже не удивился, потому что чего-то подобного ожидал: из зеленой палатки с эмблемой, белой змеей, обвивающей черный крест, вышел Первоцвет Любимович собственной персоной — с неизменной красной папочкой под мышкой.
— Ба! — сказал Первоцвет, моргая на ярком солнце. — Кого я вижу! Какими судьбами, товарищ майор?
— От некромассы бежим, — соврал Рыбнев.
— Как-то вы странно от нее бежите, в другую сторону, — посетовал Первоцвет Любимович и, не дожидаясь возражений, открыл папочку. — А ведь вас разыскивают, товарищ майор.
— Почему это? — удивился Рыбнев. — Неужели выяснилось, кто опустошил мой счет?
— Не паясничайте, — кротко попросил Первоцвет Любимович и кивнул на некромассу. — У нас есть дела поважнее ваших мелких обид: мы людей спасаем. — Он взглянул на рыбневскую компанию. — Давайте-ка в палаточку зайдем, товарищ майор; там в тишине и побеседуем — у меня палаточка хорошая, с полнейшей звукоизоляцией.
— Спасибо за предложение, но…
— Проклятье!
Они обернулись.
С южной стороны лагеря донеслись крики. Пулеметная очередь прострочила порвавшуюся ткань бытия. Рыбнев сначала подумал, что это некромасса начала атаку на лагерь, но некромасса оставалась неподвижной; да и мелковато для нее — секретно атаковать лагерь с юга. Она бы его просто раздавила.
— Что там такое? — закричал Первоцвет Любимович, заметно нервничая: как заевший механизм, он снова и снова открывал и закрывал папочку.
— Нас разбрасывают! — в ужасе закричал Пехоткин и, смешно размахивая руками и ногами, отлетел в направлении дороги.
Неведомая сила и впрямь подбрасывала в воздух и разоружала федералов.
Вскоре вокруг Первоцвета Любимовича и Рыбнева с товарищами никого не осталось из прямоходящих: люди лежали на земле с переломанными руками-ногами и как-то привычно, задушевно стонали. Землю вспучило прямо между Рыбневым и Первоцветом: из-под земли им под ноги выплюнуло перепачканное плюшевое сердце. Вслед за сердцем полезли щупальца, а потом вылезла сама Наташа.
— Та-да-да-дам! Ты разве не рад меня видеть, любимый?
Рыбнев побледнел:
— Наташа, я…
— Я не тебе, дурачок, — сказала Наташа, подошла к Первоцвету Любимовичу и от души влепила ему пощечину щупальцем. — Я так тебя любила, подонок! Я на такой риск ради тебя пошла, а ты мною, получается, воспользовался и после убил!
— Убил?! — У Рыбнева глаза чуть из орбит не вылезли. — Но как же…
Первоцвет Любимович замахал руками:
— Рыбнев, я надеюсь, ты не веришь этой безумной мертвой женщине?
— Так ты еще и заставил несчастного Рыбнева поверить, будто это он меня убил?! — возмутилась Наташа. — Накачал его наркотиками небось! Верх бесстыдства! Вот уж не ожидала, что ты так радикально промоешь мозги этому несчастному безумцу, который после стольких лет беспамятства мечтает отомстить! — Наташа схватила плюшевое сердце, ткнула Первоцвету в руки. — Вот она моя любовь! Давай! Топчи до конца!
Первоцвет Любимович растерянно посмотрел на Рыбнева. Рыбнев подумал с обидой: “Так Наташа меня и не любила вовсе?”
Потом вспомнил о несчастном из Платоновска, которого принял за соглядатая и убил, думая, что после убийства безвинной Наташи терять уже нечего.
Рыбневу поплохело: в висках будто сверла закрутились. Четверки, не меньше.
Он закричал — натурально, как зверь, — и кинулся на Первоцвета Любимовича.
И в этот момент пришла в движение некромасса.
Глава седьмая
Приблизившись к некромассе, Ионыч стянул с головы шапку, плюнул на ладонь, пригладил жидкие волосенки. Грудь колесом, явился он на прием к мертвому существу: можно сказать, при параде. Вежливо постучал по гнойной корочке; некромасса отозвалась глубоким внутренним шевелением.
— Исполать тебе, некромасса!
Из некромассы выглянула остроносая серая голова:
— Чего разглагольствуешь? Ныряй в наше сообщество и все дела.
— Обсудить кое-чего надо, — скромно ответил Ионыч. — Дело одно.
— Да чего обсуждать? — горячилась голова. — Захотим — щупальцем тебя внутрь затянем и сразу обсуждать нечего станет.
— Дело у меня к некромассе, — упрямо повторил Ионыч. — Важное.
— Что за дело? Говори быстрее, не задерживай!
— Дело к вашему наиглавнейшему начальнику.
Голова нахмурилась:
— Сударь, вы, видно, новенький и кой-чего не понимаете: мы — это единый организм и каждый из нас — и начальник, и слуга. Так что можете спокойно свое дело высказать мне — сильно не ошибетесь.
Ионыч почтительно поклонился:
