— Давай, расскажи мне, как вы прячетесь за соседними спинами! Как тут же бежите под защиту друг друга, когда наступает сомнительный момент, и, найдя желаемую поддержку, говорите с высоко поднятыми головами: «Ты плохой, Джек. Даже Роджер так считает, а значит, что тебе нужно меняться», или: «С тобой что-то происходит, парень. И Кэти тоже видит это». Вот, как вы поступаете на самом деле! Нравится? — Джек сделал короткую паузу, чтобы вдохнуть как можно больше осеннего воздуха и наполнить легкие его обжигающей свежестью. Затем снова пробежался взглядом по покрасневшим глазам девушки, ее влажным и тяжелым ресницам, которые вот-вот выпустят из-под себя крупную слезу, и почувствовал, что хочет уничтожить до конца стоящую перед ним. В прошлый раз слова застряли у него в горле, не позволяя сказать всего того, чего требовалось произнести в ту минуту, а теперь они услужливо вырывались изнутри. Дауни смотрел на Кэти, как паук, наслаждающийся диким страхом в глазах жертвы — а она брыкается, рвется, и не замечает даже, что ее крошечные лапки все сильнее и сильнее затягивает липкая паутина.
— И у меня не сложный период, Кэти. Ты не понимаешь настоящего значения этого слова, уж поверь мне. Для тебя сложно — это выбрать новую кофточку из пяти почти что одинаковых и жутко дорогих; или же решить, что съесть на ужин — шоколадный торт, о котором ты мечтала всю неделю, против безвкусного овощного салата с сыром. Положить в чай ложку сахара или через месяц приобрести столь желанную фигуру — вот, что является для тебя трудностью. Но ты не понимаешь главного. Не представляешь даже, что кроме твоего тихого и жалкого «сложно» есть и другое, громоздкое и неприподъемное, придавливающее тебя всем своим весом и кричащее в самое ухо так, что барабанные перепонки вот-вот разорвет. Но ты о нем и не слышала. Тебе ведь никогда не узнать, какого это приходить домой и оглядываться, пригибаться вниз, ожидая, что вот-вот в тебя полетит бутылка или что покрепче и, возможно, расколет тебе череп. Когда ты каждый месяц ходишь на могилу матери, которая была рядом постоянно, и вот ее внезапно не стало — садишься на колени и не знаешь, о чем бы рассказать этой серой безжизненной плите — это сложно, мисс Джонс. А еще сложнее просыпаться по утрам и тщетно искать ежедневную порцию жизненного смысла и, не найдя, все равно напяливать на свое лицо человеческую улыбку и выходить к людям. Вот так и живем, Кэти. Но тебе гораздо больнее, правда?
Девушка прислонила ладонь к дрожащим губам, чтобы только сдержать рвущийся наружу вопль. Это было выше ее сил, черезчур колко, чтобы терпеть — и она все же крепко-крепко зажмурилась, чувствуя, как по щекам побежали горячие струи. А Джек только наступает, беспощадно и решительно, заставляя слова собаками впиваться в веснушчатое лицо, не замечая, как сам при этом болезненно бледнеет:
— Ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? Бедную маленькую Джонс, которую обидел весь мир. Думала, вечерняя прогулка что-то изменит, Кэти? Если так, то я с радостью тебя разочарую — вы больше не сможете пользоваться мной, ни ты, ни Роджер. Я выхожу из вашего дурацкого кружка, так ему и передай. Случилось, наверное, одно из самых
Кэтрин заглянула в посеревшее лицо друга и долго молчала, не желая признать, насколько оно изменилось за столь короткий срок. Карие, почти шоколадные глаза, в которые она так глупо влюбилась несколько лет назад, потускнели и превратились в два серых уголька в лунном свете; лицо неестественно втянулось, и тонкие очертания скул завершали полосы впалых щек. «Он пропадает», — подумала Кэти, уже готовая развернуться и уйти прочь, только бы больше не слышать этого голоса и не видеть некогда близкого человека. «Тухнет, как будто скоро исчезнет, и не хочет этого признавать. Ему уже не помочь. Ты слишком далеко ушел в лес, Джеки, я не могу расслышать твои крики о помощи, иначе сама окажусь в этой ловушке». И все же она выдала тихим шепотом, не узнавая собственный хриплый голос, но не прекращая говорить:
— Извини, Джек. Прости, что слишком глупа для тебя. Это переходит все границы. Позвони, как почувствуешь себя лучше и будешь готов вернуться.
Она больше не отвечала ни словом на грозные выкрики Джека в спину, а только побрела прочь, скрывшись от всевидящих глаз капюшоном, закусывая до боли накрашенные губы и ощущая, как сладковатый привкус помады смешивается с каплями крови и остается на языке. Кэти не смела повернуться, даже когда услышала дрожь в голосе парня — она по-прежнему шагала прямо, чуть опустив плечи и умоляя сдержать себя и свою грусть хотя бы до следующего переулка, чтобы уже потом разрыдаться в голос и в бессилии упасть в огромную кучу грязных листьев.
