Да, я прекрасно наслышан об этих бреднях про сезоны, с которыми психологи и биологи сопоставляют определенные периоды нашей жизни — по-моему, глупо, разве нет? Только сейчас ничего другого в голову не приходит. Но я могу по-разному описать свое состояние, всячески поиграться со словами, а самую суть скрыть. К примеру,
Или я просто скажу, что устал и чувствую себя паршиво. Большая разница.
В первом случае я похож на унылого писателя, которого поглотила депрессия и хандра, а теперь он сидит у окна с бутылкой бренди в левой руке и чертит дрожащими пальцами какие-то понятные ему одному рисунки. Во втором же — унылое бездушное существо, никем не понятое и всеми забытое.
Даже не знаю, что выбрать.
Конец записи (02. 11. 12)»
«Это снова я. Снова здесь, а значит, у меня опять что-то случилось, и ты единственный, кто может меня выслушать (по крайней мере потому, что я всего-навсего не оставляю выбора жалким клочкам бумаги, как бы грустно это не звучало). На самом деле не произошло ничего нового. Я просто глупец, который получает удовольствие, расковыривая собственные старые раны и глядя, как между красных рубцов появляются первые капли крови.
Но, если говорить откровенно, это место — единственное, куда я могу выкладывать все свои мысли. Иногда не о каждой мелочи хочется говорить — так занеси в дневник, делов-то; или что-то настолько тяжелое и громоздкое, что никак не укладывается в голове. Требуется взгляд со стороны, свежий и осмысленный, поэтому записи появляются здесь все чаще.
К слову, можно по пальцам пересчитать всех тех, кто мог бы помочь, но делать я этого, конечно же, не буду. О предателях-друзьях ясно все, а вот с маленькой рыжеволосой девчонкой куда сложнее. Гораздо сложнее, потому что ее действия и поступки не всегда поддаются логичному объяснению.
Она пугает меня своей настойчивостью, навязчивостью и безграничным оптимизмом. Этот человек, действительно, не грустит во время дождя, как это негласно принято в Бостоне, а смотрит фильмы под коконом из одеял и поедает горстями печенье, которое сделано заботливой старшей сестрой. Не расстроится, уронив учебники в лужу грязи, и вместо того, чтобы спасти испачканные вещи, громко рассмеется и измажет жижей все руки по самый локоть. Рэйчел странная, но, услышав что-то подобное в свой адрес, только скромно улыбается и как бы оправдывается: «Не одна я. Все мы странные по-своему». Только ни разу я не видел в этих зеленоватых глазах раскаяние или искреннее сожаление. Она либо по-настощему счастлива, либо очень неплохо притворяется — в последнее мне верится чуть больше.
Теперь даже Робертсон я не могу доверять полностью — не знаю, почему именно. Скорее всего, слишком странная эта ее бесконечная веселость и радость, слишком часто она смеется, чтобы я мог серьезно к ней относиться. Иногда мне и вовсе кажется, что ночью она просыпается с широко распахнутыми от какого-то внутреннего восторга глазами и бросается к окну; затем будит Хлою и, если та ворчит и не желает слушать, бормочет что-нибудь себе под нос и долго еще сидит так с детской улыбкой на лице. Как будто древний скульптор, создавая эту девочку, не удержал в руках тоненькое лезвие и черканул поперек щек, а когда вышло довольно милое создание с широкой линией губ, приподнятых кверху, довольно почесал лысеющий затылок и налил еще одну чашечку крепкого кофе. Да, уверен, так все и было.
Она относится к тому странному типу людей, которые способны полностью себя отдать и посвятить кому-то другому. Кажется, что если у тебя проблема, то эта беда автоматически становится и ее бедой тоже; она посвящает ей все мысли и силы, только бы сделать тебе лучше. Может ли это быть искренним? Неужели так до сих пор кто-то делает?
