Тихо шмыгнув, она закрутила флакончик, резко, видимо, приловчившись, встала с кровати, и, услышав щелчок, оповещающий о том, что чайник закипел, удалилась на кухню, на ходу выворачивая и осматривая малахитово-подобные руки и ноги.
Маринин, закрыв глаза, несколько раз потёрся макушкой о стену, выпрямился, и, смахнув с головы сухую извёстку, пошёл следом.
Надя полностью освоилась. Она знала, где что лежит, по-хозяйски накрывала на стол. Видимо, и проголодалась она зверски, потому что ела на ходу, жадно кусая всё подряд и практически глотая. Сербнула чая, обожглась, втянула холодный воздух и поставила кружку на стол.
Конечно, ему было не жалко, что бы она здесь жила. Наоборот, он боялся того, что может с ней произойти в чужой машине или в собственной квартире, и одновременно опасался возможных последствий её здешнего пребывания. И всё-таки решил поторговаться, а вдруг она его переубедит?
– Не страшно было одной в большом доме? – Матвей Александрович стряхнул пепел в открытую печную конфорку.
– Ой, Матвей Александрович! – Надя снисходительно вздохнула, и отмахнулась с видом бывалого смельчака, – если бы Вы знали…, но лучше Вам не знать.
– От чего же? Расскажи.
– Потом как-нибудь.
– Потом может и не быть.
– Матвей Александрович, ну, вот, чё Вы боитесь? – она хотела добавить, что боится он, видимо, что узнает жена, и что его обвинят в совращении малолетней, но промолчала. – Соседей мало…. Никто не узнает. Понимаете, никто! А если вдруг и узнают, то я скажу, что просто залезла в брошенный дом, и всё. Вы здесь бываете редко, а если и бываете, так я скажу, что в лес убегала, на речку. Всё!
Примерно с половины уже частично знакомой, и с легко прогнозируемым финалом, речи Матвей Александрович часто и отрывисто закивал, то втягивая, то выдыхая едкий дымок.
– Где деньги взяла на продукты? – снова начал он, но уже мягко, без иронии.
– Вишню продала, два ведра. Ни чё?
– Нормально. Вместе с вёдрами?
– Не-а, пересыпали в их, ну, кто купил.
Они помолчали. Матвей Александрович бросил окурок в печку, закрыл маленькой выпуклой крышкой конфорку и сел к столу.
– Ладно, Надя, живи, но…, – он посмотрел ей прямо в глаза, – неделю. Это испытательный срок. Если всё будет хорошо, то останешься здесь до…, – прищурив глаза, прикинул в уме, – до 25 августа. То бишь, потом ты возвращаешься домой или в центр, куда хочешь, и идёшь в школу, дабы получить таки аттестат о среднем образовании.
Для себя Надя давно решила, что останется здесь, поэтому отреагировала на его слова спокойно, даже, равнодушно.
– Ладно.
Матвей Александрович вынул из портмоне две пятисотые купюры и поставил «галочкой» на стол.
– Это за малину.
Ошарашенные глазищи сначала впились в деньги, потом в Матвея Александровича.
– Так она же Ваша….
– Была Ваша – стала наша, – Матвей Александрович встал со стула. – Ладно, будь хорошей девочкой, не играй со спичками. Через неделю решу, оставлять тебе ключ или нет, а пока по традиции…, – и, сложив руки вместе, словно собирался нырнуть в воду, «нырнул».
Надя выглянула в окно – Матвей Александрович удалялся от дома. Она взяла кружку долить чая, как вдруг услышала звонкий стук – под окном стоял Матвей Александрович. Торопливо распахнув деревянные рамы, оказалась с ним лицом к лицу.
– Забыл сказать…. На рынок не суйся. Если что-нибудь насобираешь, я заберу. За сборку заплачу, – он подмигнул, а Надя засмеялась. – И кота в дом не таскай, от него шерсти много и по столам он лазает! – максимально строго сказал Маринин, глядя на сидящего перед ним на земле кота. Ластик перебирал передними лапами, будто разучивал какое-то танцевальное движение, и, собственно, никак не отреагировал на замечания хозяина.
И Матвей Александрович снова пошёл к калитке, а Надя ловко заскочив на подоконник, спрыгнула на заросшую клумбу, и тихо пошла следом, чтобы побыть с ним ещё немного, и пусть на расстоянии, но рядом.
Он ни разу не обернулся.
Надя постояла, пока он замыкал калитку на ключ, и когда машина отъехала, так же тихо и медленно поплелась обратно. Не глядя, сорвала какой-то листочек с дерева, потёрла, разглаживая разветвляющееся прожилки, стала складывать, будто это лист бумаги, а она специалист по оригами.
Берёзовые листья колыхались, путаясь, друг в друге, а солнце медленно опускалось к горизонту. Надя сидела на лавочке и гладила Ластика, запрыгнувшего к ней на ноги, так же ловко, как она на подоконник, и он отвечал благодарным мурчанием и закрытыми от удовольствия глазами.
Они просидели минут десять, и кот размечтался о вечном блаженстве, но Надя стала зевать и почувствовала, что очень устала и хочет спать. Происшествие на рынке было для неё неприятным, хотя, она совсем не считала себя виноватой, но всё-таки боялась, что Матвей Александрович рассердится и выгонит из дома. Эти, как оказалось, напрасные переживания изрядно её измотали.
На самом деле, Маринин не хотел уезжать. Надино присутствие его одновременно радовало и огорчало. В другой раз, он бы и думать не стал, а просто остался, но Надя!
