Ему впервые в жизни казалось, что он по-настоящему страдает. Он сотни раз видел, как страдают люди вокруг. И он, то сочувствовал, то ненавидел их, считая, что они сами загнали себя в эти страдания. И особенно невыносимо было то, что нельзя было ни с кем поделиться своей болью, словно, он задерживал дыхание, которое ему было так необходимо. И невыносимая головная боль, но не та, которую он не раз испытывал за свою жизнь, а та, которая возникла именно из страдания и невозможности выдохнуть и вдохнуть снова. Страх овладел им, когда он понял, что эта боль, эта тяжелая голова, теперь навсегда, а голова была настолько тяжела, что если бы он по привычке кивнул, то она бы перевесила, и он со всего маху, уткнулся лбом в стол.
В общем, будь он женщиной, уже бы глаза выплакал, но мужчины не плачут.
Рите кто-то сообщил о случившемся, и она позвонила, чтобы пожалеть. Пожалела и уверила, что скоро выйдет. Почему угодила в больницу, однако, так и не сказала, по-прежнему отказываясь от его проведываний.
– Матвей Александрович, я не знаю, что ещё сделать?! Не знаю! Помогите, Христом Богом прошу! – заплаканная женщина лет сорока тёрла бумажным платком красный нос и глаза. – Он ведь там умрёт, понимаете? Его там убьют! – и она заголосила, прикрывая рот платком.
Чуть успокоившись, она достала из пачки бумажный платок, а мокрый комочек убрала в карман скромного клетчатого жакета. – Я всё понимаю, он гад, скотина, и если бы, не дай Бог, с моей дочерью такое произошло, то я бы сама лично его прибила! Но у него жизнь такая, судьба тяжёлая, Вы, же знаете. Ему так досталось, вот он творит, сам не зная что!
Маринин слушал её и не слышал. Он понимающе кивал, примерно так, как теперь ему самому кивали многочисленные сочувствующие, но помогать племяннику этой женщины он не мог и не хотел.
– Егор виноват, – и он повторил почти слово в слово, что три недели назад сказал в кабинете директора Социально-реабилитационного центра. – Я ни чем не могу Вам помочь.
– Но ведь неизвестно, что произошло на самом деле! Сейчас девки, знаете какие? Сами прыгают. У меня вот соседка….
– Людмила Сергеевна,….
– Да, извините, – тётка вытерла платком нос, немного помолчала. – Просто я хотела сказать, что не всё так однозначно. Егор утверждает одно, а она совершенно другое. Всё ведь со слов этой девочки….
– Эта девочка с семи лет заикается, а с недавних пор не говорит вовсе. Хотите, попробовать её разговорить?
Тётка ошарашено повращала глазами, и повержено опустила голову.
– Обратитесь к Уполномоченному по правам ребёнка, – Маринин протянул визитку.
Женщина смиренно взяла «клочок надежды» и привстала, собираясь уйти, как вдруг в кабинет ворвался Высочин. Его массивный ровный нос, казалось, зло заострился, обезобразив красивое, почти делоновское лицо. Посетительница удивлённо посмотрела на Маринина и снова на Высочина. Майор, заметив это, поостыл, и тихо поздоровавшись с ней, отошёл к окну. Посетительница в ответ кивнула, потом Маринину, отчего казалось, что она раскланивается, и вышла.
Маринин знал причину Высочинского негодования, но ждал, когда он сам об этом скажет, тем более ему это, видимо, было необходимо.
– Зачем из меня дурака лепишь?
Маринин прекрасно понимал, что поступил, мягко говоря, некрасиво, но извиняться не собирался – этого требовала ситуация.
– Ты же знаешь, что дед его не видел, не видел! А видел, и видел ли вообще, какой-то полусумасшедший подросток-переросток! Ему, ты считаешь, можно верить? – Высочин старательно делал вид, что наблюдает за чем-то важным, и для удобства слегка наклонил голову.
– Я верю.
– А я нет! Мне что теперь за этим фантомом гоняться?
– У тебя ведь всё равно ничего нет.
– Нет, но и это как-то жиденько. А ты не думал, что это он её и убил? – Высочин посмотрел на Маринина, выражение лица, которого, было столь же нелепым, как и только что, выдвинутая версия. – Или пацан? Или вместе? – и выпустивший пар майор сел напротив.
– Вадик, ты что?! Да, я его…, – хотел сказать, что знает как себя, но сообразил, что, в данной ситуации, это не аргумент, да и версия Высочина тоже имела право на существование.
– Вот, ты хоть раз в жизни свинью убивал?
– Свиней не убивают, их закалывают и режут, – ответил Маринин, и в голове опять мелькнул Борька.
– Суть понятна. Ты нет, и я нет, а он с пятнадцати лет курей рубил, в шестнадцать уже с батей свиней резал…, – Высочин повторял рассказ дядь Андрея, достоверно передавая его мимику и жестикуляцию.
– Шустрик, однако! Уже выспросил всё, – заметил про себя Маринин.
– Но свиней колоть и… девочку…. Извини, это не одно, и тоже.
– Для него, может быть, и одно и тоже? Сначала куры, потом свиньи, коровы, так и до человеческих детёнышей добрался.
– Ну, ты и циник, – процедил Маринин.
Высочин осознавал, что, действительно, переборщил, и, теоретически мог признать, но на практике ему это давалось с трудом. Вместо этого, он вытащил из кармана брюк телефон, «полистал», повертел в руках и убрал.
– Ладно, фоторобот мы составим, раз уже начали, может, и, пригодится.
