Интерьер дома дядь Андрея был не менее забавным, чем фасад, но это уже дело рук и вкуса супруги. Стены украшали розовые обои с широкими вертикальными полосами и огромными тёмно-розовыми цветами, похожими на пионы. Окна и дверные косяки были выкрашены в жёлтый цвет, и на них также висели жёлтые шторы с узором из скрученных цветов. На полу лежали коврики и дорожки, некоторые, связанные хозяйкой. Старая, но простая и добротная мебель, печка в углу….
Сидели на кухне. Тёть Пана суетно накрывала на стол, то и дело, посматривала на Маринина, вздыхала, и видимо, хотела что-то узнать, расспросить, посочувствовать, но знала, что деду (так она называла этого старого козла последние лет двадцать) это не понравится.
– Иди. Развздыхалась…. Вся напасть от баб. Я бы всех в пропасть! – завёлся ни с того ни с сего дядь Андрей, впрочем, Маринин этого не заметил.
– Не надорвись! – воинственно ответила супруга и скрылась в соседней комнате, зацепив штору.
– Раскудахталась! Много воли вам дали! – почти прокричал он ей вдогонку, но скорее для себя, чем для неё.
– Хвать страдать, поклюй.
– Не буду. Спасибо.
– Ну, за покойную, всё равно надо, – дядь Андрей взял бутылку из-под красного вина и разлил в гранёные рюмки прозрачную жидкость с резким запахом.
Маринин поёжившись, взял рюмку, выпил.
– Вот, а теперь закуси. Жить будешь.
Маринин посмотрел на деда с благодарностью, за то, что он с ним возится.
– Да, девку жалко, маленькая видимо совсем.
Маринин вопросительно посмотрел на него.
– Ваши же и говорили.
– Понятно.
Дядь Андрей пополнил рюмки. Выпили.
– И ведь не видно не слышно, что кто-то в доме-то! Вот, поди, теперь, узнай, что да как?
– Меня не было две недели. Чуть больше. Работы много, – как-то сразу оправдался Маринин.
– Я тебе, что хотел сказать, – дед подался вперёд, секретно прикрывая рукой рот, и недоверчиво глянув на занавеску между комнатой и кухней, – Артёмка отошёл малость, и я так понял, что он вчера Гарика видал.
– Какого Гарика? – непонимающе и даже сердито буркнул Маринин.
– Да, пастух мой, который Вербу загубил и убёг. Я думаю, может это он, это самое…. Потому как, у нас смраду нет, – уверенно и гордо заключил дядь Андрей.
– Оказывается, так просто. Наверняка, он знал, что дом пустовал, залез, а там Надя! – осенило Маринина.
– Вы думаете, это он дом поджог?
– Понимаешь, он пришёл вчера и весь вечер гыгычет, гыгычет, я его понимаю через раз, но слышу, он про Гарика говорит, это я уже знаю. Придолбал, прямо! Я на него прямо гаркнул, чтоб не кликал говнюка этого. Только знаешь что….
Ошарашенный Маринин смотрел пытливо, собираясь спросить, но дед его остановил.
– Погоди, Матвейка, – дядь Андрей положил руку на руку Маринина. – Артёмку допрашивать не дам, он и так слабенький. Вот, я тебе сказал, как было, а ты уж думай, что с этим делать.
Маринин хоть и старался не показать, обиженно сложил руки на груди. Потом подался вперёд, и, уперев локоть в стол, надавил пальцами на болезненные глаза. Видимо, немного полегчало и он, не спрашивая дядь Андрея, будет–не будет, налил себе полную рюмку и тут же выпил.
Глава двадцать седьмая
Маринин пытался работать.
Собственно, можно было и не пытаться, потому что все только и говорили о том, что у главного по малолеткам дачу сожгли и кого-то ещё. За эти два дня он так устал от вопросительных, сочувствующих, негодующих и подозревающих взглядов, и что бы ни с кем не встречаться, пришёл на работу на два часа раньше. Это уберегло его от общения с ещё одной сочувствующе негодующей дамой – Катей, которая, как всегда, оказалась права. И всё это случилось, потому, что он её не послушал и не продал дом.
– Да, зря. Надя была бы жива. А если бы и нет, – он вспомнил про её тёмную прядь – признак короткой жизни – то, по крайней мере, не в доме, а где-нибудь…, – но он не мог подобрать подходящего места, где бы могла спокойно и тихо умереть Надя.
Мысль о том, что эта некогда красивая девочка теперь находилась в морге, на какой-нибудь полке или каталке, накрытая простынёй, которой уже накрывали кого-то, и то, что Высочин с патологоанатомом будут считать количество ссадин и ушибов, характер и размер ожогов на её замученном теле, терзала его. И понимая, что надо стараться об этом не думать, упорно, раз за разом, домысливал «как дело было». Когда она его заметила? Что он ей сказал, а она? Долго ли он её мучил? И зачем???
– Плакала, конечно, просила, чтобы не трогал её. Такого ужаса натерпелась, Господи! Зачем я её оставил в доме? Зачем вообще привёз туда? Надо было проехать мимо! Ну, или сказал бы, что дом не мой. Нет, всё выложил!
Он осунулся и пребывал в состоянии, граничащим с безразличием и злобой, болью, обидой, непониманием и желанием просто что-нибудь уничтожить – разбить, сломать, растоптать.
