В окружении стеллажей с железными трубками, стальных балок и свисающей с потолка лебедки мы – Франс, старик Виллемсен, Вигер, Румер, Ханни, Трюс и я – обсуждаем, как можно спасти Абе и Сипа. Со стороны может показаться, что мы разговариваем как ни в чем не бывало, но глаза каждого пристально изучают, оценивают остальных, порой в них вспыхивает угроза. Я вижу, как замкнута и напряжена Трюс, как щурится Ханни. Внезапно мы уже не «мы». Старик Виллемсен надолго задерживает на мне взгляд. Неужели предатель – он? Или он думает то же про меня и потому подослал ко мне того мужика? Я неуютно поеживаюсь. Мама давно говорила: теперь никому доверять нельзя.
Сейчас декабрь, градусов пять ниже нуля, и стужа просачивается сквозь стены дома. Запахи не чувствуются. Лица остальных серые как пепел, губы побелели. Мои ноги, руки, пальцы дрожат. Поджав плечи, я похлопываю себя по спине, пытаясь согреться. Здесь не намного теплее, чем на улице: все, что только можно, даже дверные рамы, уже сгорело в печке. Но мы рады, что нашли эту мастерскую.
Встречаться на улице опасно. Франс рассказывает, что в Роттердаме фрицы угнали на работу больше пятидесяти тысяч мужчин.
– Пятьдесят тыщ? – не верит Виллемсен. – Так много? Да еще и на прошлой неделе? Юг уже свободен, а здесь они по-прежнему устраивают облавы?
Будто ты не знаешь, на что способны фрицы, думаю я, глубоко вздыхаю и снова чувствую на себе пристальный взгляд старика. Подпирая рукой поясницу, он пытается выпрямиться.
– Ох, и почему здесь нет ни одного стула?
Опять он со своей спиной! Что за театр?
– Франс, кстати, а где ты был в тот четверг? – как бы между прочим интересуется Ханни.
«Тот четверг». Так мы это называем.
Я смотрю на Франса. Дружелюбно и с непроницаемо спокойным видом он отвечает:
– У моего человека в полиции.
У его человека в полиции… Ради нашей собственной безопасности Франс ничего о нем не рассказывал. Кто такой этот его информатор, когда они встречаются – ничего.
Ханни кивает.
– Если хотите знать, – вдруг сообщает Виллемсен, – я как раз выезжал из-за угла, когда увидел тот грузовик с нацистскими крысами. – Старик взял со стеллажа железную трубку и опирается на нее.
– Может, это был Мари Андриссен? – говорю я.
– Фредди, прекрати, – раздраженно бросает мне Франс.
– Может, он хотел от нас избавиться? Тебе не кажется странным, что их с женой как раз тогда не было дома? И позже их не арестовали. И дом не подожгли.
– Перестань, – говорит Франс. – Они в убежище.
– А вот Абе и Сип в тюряге, – снова раздается хриплый, низкий голос Виллемсена. – Может, поговорим о них?
– Да, – быстро соглашается Франс. Чересчур быстро? – Слишком холодно, чтобы многочасовые разговоры разводить. Даже здесь, внутри.
Это правда. И все же подозрительно, что Франс не захотел обсудить мою догадку, а Виллемсен сменил тему.
– Я подключил к делу группу из Велсена, – продолжает Франс, – чтобы они помогли нам проникнуть в бюро на Евтерпастрат[64], но… – Он качает головой. – Как мы и боялись…
Я снова вздыхаю. Этот полицейский участок в Амстердаме – настоящая неприступная крепость.
– И мы даже точно не знаем, там ли их держат, – шмыгая носом, напоминает Трюс.
Вигер размахивает железной трубкой.
– Мы даже не знаем, на этом ли они еще свете, – вырывается у него.
– Замолчи, – останавливает его Франс.
– Н-н-но, если они с-с-сегодня или завтра вернутся, мы н-н-не сможем им б-б-больше доверять.
Это говорит Румер, который почти всегда молчит. Почему он вдруг подал голос? Чтобы отвлечь от себя внимание? Я смотрю на его добродушное лицо. Все в Румере висит: плечи, щеки, уголки печальных глаз. Ах, да не он это, не он…
– Ты прав, – соглашается Франс. – В группу им возвращаться нельзя. Но, будем надеяться, их все же отпустят.
– А если мы узнаем, кто предатель? – спрашивает Ханни.
– Прикончим его, само собой, – отвечает Вигер.
Я засовываю свои дрожащие, онемевшие от холода руки поглубже в карманы пальто. Старик Виллемсен все смотрит на меня. Или мне только чудится?
– Мы оценим, насколько этот человек опасен, и, если сочтем нужным, избавимся от него, – по-деловому отвечает Франс.
– Сочтем-сочтем, как пить дать. – Вигер что есть мочи бьет железной трубой по своей ладони.
Франс задействует группу из соседнего региона Занстрейк. «У них отлично налажена разведка», – объясняет он и оказывается прав. Когда мы через несколько дней снова встречаемся в мастерской на Бюргвал, у него уже есть новости. Никаких сомнений: в тот четверг Абе отвезли в немецкое крыло больницы королевы Вильгельмины.
– Если удастся заручиться помощью тамошних врачей, можно его освободить! – восклицает Ханни.
– Нет. – Франс смотрит в пол.
– Как нет? – удивляюсь я. – Попробовать-то мо…
– Он умер по прибытии.
Умер, думаю я. Умер?! На этом все мысли улетучиваются.
