Снова я вижу, как мужчины стараются сдержать слезы. И Ханни с Трюс тоже. Не говоря ни слова, я беру велосипед и выхожу на улицу. Не хочу ничего слышать. Не хочу! Трюс зовет меня, но я мотаю головой и удираю как заяц. Нацистские сволочи! Единственное, что я хочу чувствовать, – это ненависть к ним. Провести новую большую акцию – вот чего я сейчас хочу. Моей ярости хватило бы на целую армию фрицев! Гады, гады, гады! Я мчусь на велосипеде по городу, пока у меня не кончаются силы, а на улице не спускаются сумерки. Вот-вот снова наступит ночь. А завтра снова взойдет солнце. Все продолжается. А Абе больше нет. Добравшись до дома, я заползаю в кровать, но во мне столько ненависти, что заснуть невозможно.
Старик Виллемсен нашел нам новую явку, недалеко от города Хемстеде, в переоборудованном под жилье судне на канале Лейдсеварт.
– Отлично! – язвлю я. – Если опять будет облава, мне прыгать в воду?
Плаваю я еле-еле.
– Нет, – отвечает Виллемсен, – вода-то замерзла.
Почему сейчас ему удалось найти новое место? Об этом никто не говорит. К судну вдоль берега между заброшенных ржавых лодок ведет узкая тропинка. Рядом стоит баржа, на которой мы раньше хранили боеприпасы, ручные гранаты, взрывчатку. Вигер с Румером перевезли все это в другое место. Куда – понятия не имею.
Я прохожу по пружинящим деревянным сходням, открываю калитку ограды, затем входную дверь и спускаюсь по крутому трапу. От клубящегося в помещении дыма щиплет глаза – приходится поморгать, чтобы привыкнуть. Наши сидят за столом: Франс, старик Виллемсен, Вигер, Румер, Ханни, Трюс и трое новеньких. В последнее время в Сопротивление стало вступать все больше людей. Теперь, когда понятно, что немцы проигрывают войну, они готовы помогать. Втиснувшись между Трюс и Ханни, я усаживаюсь в глубине комнаты, чтобы держать под присмотром дверь.
– Франс только что рассказал, что Сипа отправили в лагерь в Амерсфорте, – сообщает мне Трюс.
У меня в груди что-то обрывается.
– Откуда это?..
– Ребята из разведки сообщили.
– Это значит, что мы уже ничем ему не поможем, – хрипло говорит Виллемсен. Окурок в его коричневых пальцах такой маленький, что старик едва его удерживает.
– Мы – нет, – подтверждает Франс. – Но группа из Велсена – может быть.
– Как так? – спрашиваю я.
Франс меня не слышит. Он уже говорит о чем-то другом.
– В руководстве велсенской группы есть люди из высших кругов, – шепчет мне Ханни.
– Важные шишки, – переводит Трюс. – Важные шишки с большими возможностями.
Франс обещает, что свяжется с ними, а уж они для Сипа наверняка постараются. Все кивают, и мы тоже. Какое облегчение! После Тео… После Абе… Сипа наверняка удастся спасти. Обязательно удастся.
Но правда ли все это? Что, если Франсу больше нельзя доверять?
Да нет, должно быть правдой! Франс – надежный человек. И мама ему верила. А что, если это он был арестован? И переметнулся?
Мы с Трюс слушаем, как остальные бесконечно обсуждают, кто мог нас предать, – и ни к чему не приходят. Чего и следовало ожидать.
Бабушка Браха. Вдруг я вспоминаю о ней. Ей можно доверять, знаю я в душе. Перестать ей доверять – значит потерять ее. Но что, если она все-таки что-то рассказала кому-нибудь из подпольщиков? Случайно. Или Анни. Вдруг Анни что-то услышала? Неужто это она проболталась?
Нет, думаю я. Нет, нет, нет!
Я рассказываю про того подозрительного типа на велике, что пялился на нас с Трюс.
Но меня даже не слышат.
– Алё! – кричу я. – Можно и мне слово?
– Алё-алё, барышня! – отзывается Виллемсен. – Ты что-то сказала?
Он добродушно смотрит на меня. Или это притворное добродушие?
Я еще раз рассказываю о том типе.
– А раньше ты его видела? – спрашивает Франс.
– Нет.
– Уверена?
– Да.
– Тогда он просто положил на вас глаз, – говорит Вигер.
Мужчины смеются.
Я рада, что рассмешила их.
Мир мрачный, черный, будто день больше не наступает по-настоящему. Прошел снег, под ногами серое месиво. Хочется повидаться с мамой, но я не знаю точно, где она сейчас живет. А Франс посоветовал пока с ней не встречаться:
– Немцы ищут трех девушек. Одна из них – с косичками. Не стоит тебе разъезжать по Харлему.
Подруги часто расстаются на время, стараюсь убедить себя я. Но мне не хватает мамы.
Если нельзя навестить ее, тогда хоть Петера. Хочу его увидеть. Поеду осторожно. Извинюсь, попытаюсь загладить вину. Объясню, что не хотела его потерять, а просто… Что просто? Уже не знаю, но терять его не желаю.
Я представляю себе, как попрошу его пойти со мной в пустой дом напротив, пусть девушке и не полагается о таком просить. Но ведь я не обычная девушка?
«Ты меня опередила, Фредди», – ответит он и засмеется. Мы пойдем в тот дом, он возьмет меня в свои объятия, и все будет хорошо. Как именно – не знаю. Я слишком устала, чтобы долго об этом думать.
На шею падают мокрые хлопья снега. Ехать быстро не получается: кружится голова, можно поскользнуться. У обочины, где снег сбился в сугробы, велосипед вихляет.
Война не кончается. И подпольная работа тоже. С каждым днем становится все холоднее, а еды и сил все меньше.
– Конец близок, – уже давно твердит Франс. – Это вопрос времени.
