– Как ты мог? – выговариваю я и смотрю ему в глаза.
– Как-как… – отвечает Петер. – Отец хотел знать, чем вы с Трюс занимаетесь.
– А… Понятно. Вот как.
До меня медленно доходит. Его возможные будущие невестки. Мы с Трюс. Я могла бы разозлиться на сестру – никогда она ничего не рассказывает. Ни словом не обмолвилась о них со Стейном… Она даже еще не знает, что Стейн умер… Бедная Трюс! Бедный Стейн… Петер, Трюс и мама – как островки, давно уплывшие далеко от меня. А может, нас всех просто разбросало в разные стороны.
Я упираюсь взглядом в пол. У ног на песке валяются мелкие комочки черного помета. Мы молча сидим друг напротив друга, не знаю, как долго. Три минуты или три часа.
– И к чему это привело… то, что мой отец… ну… – спрашивает наконец Петер. Видно, не хочет повторять слово «предал». А я не хочу отвечать. Сейчас – не хочу.
«Ты понятия не имеешь, что натворил!» – хочу проораться, но молчу. Я вскакиваю и ухожу. Убегаю со всех ног. Подальше от него.
Дома у мамы Графстры я прошу бумагу, перо и чернила и пишу: «
У меня в горле будто застрял комок наждачной бумаги, и от него не избавиться. Я смотрю в окно и возвращаюсь в прошлое. Не так уж это было давно. Я все отлично помню.
Абе… Сип… Вот к чему это привело.
Так я и пишу.
Меня будят радостные вопли и пение: «Оранские взяли верх!» Вскоре на пороге появляется Трюс.
– Пойдем! – кричит она. – Это не шутка!
От серого неба не осталось и следа – город прогнал свинцовые облака. Все изменилось. Улицы кишат народом. Сколько мужчин – больше, чем я видела за все военные годы! На башне церкви на Гроте Маркт и в окнах домов открыто развеваются нидерландские флаги. На стеклах витрин расклеены маленькие бумажные флажки и лозунги. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЕВА, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОТЕЧЕСТВО!» Люди толпятся у витрин и читают.
Все ликуют. Мы с Трюс тоже смеемся, растягиваем губы в улыбке. Стараемся участвовать в общей радости.
– Мы свободны! – кричу я людям, но смеются они, не я. Не знаю, куда подевалась я. За прошедшие годы, месяцы все изменилось. Бабушка Браха, Лутье, Абе, Тео – столько потерь. Похоже, с ними потерялась и я.
А где Ханни? Где Сип?
Гроте Маркт заполнена канадскими солдатами, повсюду стоит грохот железных чудищ, с помощью которых они вытурили фрицев. Здоровенные, сильные парни. Герои. Люди восторженно кричат, пытаются дотронуться до их рук, машут флажками, шумят. Канадцы подают знак, и дети запрыгивают на танки, на грузовики и едут с солдатами. Томми, как все их называют, раздают сигареты и шоколад. Их обнимают и сажают на плечи.
Мы с Трюс уезжаем. На велосипеды – и прочь от всего этого счастья. Приближаясь к Амстелвейнсевег, мы переговариваемся все меньше и меньше. Съездить в тюрьму – единственное, что мы еще можем сделать для Ханни. Вдруг есть шанс, малейший, что она все-таки там?
– Никогда не знаешь, – говорит Трюс.
– Да, – соглашаюсь я. – Наверняка там еще остались заключенные.
Нам обеим очень хочется в это верить.
Я до сих пор не рассказала Трюс о Стейне. Никак не могу собраться с духом. Сначала Ханни, каждый раз думаю я. Сначала Ханни. И только потом…
О том, кто предал нашу группу, я тоже смолчала. И Франсу не рассказала. Одной бессонной ночью, на прошлой неделе, я вдруг мысленно увидела Петера, каким он был раньше. Моего Петера. И в один миг поняла его. Поняла его злость. Его предательство. Поняла, что он вовсе не хотел, чтобы оно привело к тому, к чему привело.
По пути мы проезжаем мимо мест, где проводились расстрелы. Там лежат цветы, висят приспущенные флаги. В ветвях деревьев тихо шумит ветер, в придорожной траве алеют первые маки. Какие-то незнакомцы угощают нас «сливочным кремом» в картонных стаканчиках – приторно-сладкой свекольной водой, взбитой в пенку. Мы смеемся. Кричим: «Конец войне! Мы свободны! Теперь заживем!» Но как? Понятия не имею.
У тюрьмы собрались десятки людей. Почти все с цветами. Солдат ВВ зачитывает вслух имя. Двери открываются. Из них выходит бывшая заключенная. Щурится от непривычного света. Раздаются крики «ура!». Она в смятении озирается. К ней бросаются мужчина с женщиной, обнимают ее. Вскоре все трое уходят, рыдая и прижимаясь друг к другу.
Мы с Трюс молча смотрим на дверь. Раз за разом она открывается, наружу выходит арестантка, ее радостно приветствуют, дверь закрывается. Дверь – арестантка – ликование – уход. Чем сильнее редеет толпа вокруг нас, тем быстрее растет ком у меня в горле.
Когда последние ожидающие забирают с собой последнюю девушку, мы с Трюс остаемся одни. Я подхожу к солдату.
– Все уже вышли?
