– Трюс, тебя могли арестовать!
Трюс пожимает плечами.
– Потом я поехала в тюрьму на Амстелвейнсевег, – невозмутимо продолжает она.
Я в изумлении смотрю на нее. В ее глазах пустота.
– И?
– Ist nicht mehr da[73], сказала Aufseherin[74].
– Врет, конечно!
Трюс качает головой.
– Она показала мне журнал, имя Ханни было перечеркнуто.
Мы обмениваемся взглядами и молчим. Где же Ханни? Что ее ждет? Есть свидетели, видевшие ее на акциях, – симпатизирующие немцам голландцы, они с радостью дадут против нее показания. Ее вычерненные волосы отрастут, их как раз пора было снова красить. О боже. Что с ней сделают?
Я смотрю на Трюс. Вспоминаю о письме Петера. «
Не хочу думать о том, что сделают с Ханни, но мысли наскакивают на меня, как блохи. Чего ей точно не избежать, так это продолжительных допросов – допросов, которые могут длиться день, другой, третий, так что арестованный уже не понимает, что говорит сейчас, и не помнит, что говорил раньше. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, вся в поту. Если кошмар забылся и только сердце бьется как бешеное, меня охватывает облегчение.
К супругам Элсинга приходят с обыском: в поддельных документах Ханни указан их адрес. Эсдэшники ничего ни находят, и хозяев, слава богу, оставляют в покое. Этот обыск остается единственным. Выходит, Ханни никого не выдала. Или пока не выдала. Надеюсь, это значит, что она… что ее не… что с ней прилично обращаются.
Франс снова подключил Велсенскую группу.
– Некоторых немцев можно подкупить, – говорит он. – Я попросил велсенских ребят подключить к делу их посредника, пусть прощупает почву.
Все впустую. Ханни остается в тюрьме. Но принц Бернард от имени Внутренних войск договорился с оккупантами о том, чтобы теперь, когда война близится к концу, не убивать людей с обеих сторон. Франс тоже придерживается этого уговора.
Ханни непременно останется в живых.
Когда война закончится, частенько думала я, расскажу маме обо всем, чем мы с Трюс занимались, сделаю ей такой подарок. И она будет нами гордиться. Я, ее дочь, поступала так, как поступила бы она.
Но все изменилось.
Мы с Петером направляемся в разрушенный дом, где разговаривали в прошлый раз. Это совсем близко – Петер ничем не рискует. В голубом небе кричат чайки. Мы молчим. Надо бы что-нибудь сказать, но я не могу найти слов. Вдали возникают две фигуры – эсдэшники, и в голове мелькает дикая мысль: они идут меня арестовать, Петер меня предал. Но немцы проходят мимо. Иначе и быть не могло.
Петер дергает заднюю дверь, и мы заходим внутрь.
– Петер, мне очень, очень жаль, – шепчу я и сажусь в кресло.
Петер опирается спиной о замызганную стену. И молчит. Так долго, что я уже не уверена, слышал ли он меня.
– Мне очень жаль, – повторяю я. – Прости…
– И как, оно того стоило? – спрашивает Петер.
– Это было необходимо, – отвечаю я, не дыша.
– Он всего лишь вез несколько нелегальных газет! – кричит Петер.
– Газет?
– Да, для Трюс.
– Для Трюс?
– Да, он помогал Трюс.
– И за это его арестовали? Он помогал Трюс?
Почему я об этом не знала?
– Да, говорю же, – отвечает Петер. – Всего-то навсего. И это не осталось без последствий.
– Да… – Я проглатываю комок в горле. – Мне так…
Петер раздраженно машет рукой.
– Я про месть немцев… Она тоже не осталась без последствий. Точнее, не знаю, каких именно последствий, но, возможно… По крайней мере… Я думаю, что они были…
Я кошусь на него.
– Чего ты не знаешь? О чем ты?
Петер молчит. Я встаю и подхожу к окну. По улице идут девочки, девушки моего возраста. Гуляют, рука об руку. Я смотрю на них, как на кадры кинопленки, такими нереальными они мне кажутся. Я поворачиваюсь к ним спиной и лицом к Петеру.
Он смотрит прямо на меня и говорит:
– Мой отец случайно выдал вашу группу.
Он не отводит взгляда. Его глаза блестят. Я холодею и тут же понимаю: это правда. Вижу перед собой его отца. Как он дружелюбно кивает мне. Дает две упаковки «Фруэтты». Мерзкий кособокий крикун! Ах нет… Ему ведь пришлось смотреть, как… я вспоминаю, как видела его в последний раз, как он сразу же указал мне на дверь. Его взгляд, сочащийся ненавистью. Ты жива, а мой старший сын мертв. Так он думал? Я вспоминаю слова Франса. Теперь я знаю, кто нас предал. А предателей мы устраняем.
Я снова падаю в кресло. Абе. Сип. «Случайно»? Что значит «случайно»?
– Но как? – после долгого молчания спрашиваю я.
– В тот день, когда Стейн… я тогда обмолвился, что видел тебя. Накрашенную. Я сразу понял.
– Ты обмолвился, что видел меня, – медленно повторяю я.
Силы внезапно покидают меня. Я смотрю в окно, на дерево, которое снова зеленеет, на новые листья, пробивающиеся из почек. Ах, Абе… думаю я снова. Милый Абе. И Сип… Бедный Сип. Сильный, несокрушимый Сип. По последним известиям, он все еще в лагере Амерсфорта, но наверняка никто не знает.
Петер сползает по стене.
– Конечно, не надо было мне этого говорить.
– То есть твой отец хотел отомстить! – говорю я.
