И я понимаю его. Нет, не хочу понимать. А как же Абе? И Сип? Да и мы с Трюс могли поплатиться жизнью. Все мы могли. Я чувствую, как мое лицо искажает злость.
– Ты волен думать обо мне что угодно, но ни я, ни наша группа никогда не действовали из мести.
– Отец не хотел мстить, – говорит Петер. – Он хотел вас остановить.
Я бросаю на него беглый взгляд. Не верю я этому.
Вдруг мне вспоминаются слова бабушки Брахи: «Главное – не руководствоваться местью». Вот что она сказала, и тогда я этого не поняла. Ликвидируешь ли ты предателя из мести или ради чего-то важного – какая разница, результат-то один. Мое сердце пронзает боль. Нет, разница есть. Причина, по которой мы что-то делаем, имеет значение.
– Как твой отец вычислил, где наш штаб? – спрашиваю я хриплым голосом.
Петер поводит плечом, будто ему неприятно об этом говорить.
– Он хотел знать, чем занимаются его возможные будущие невестки, – неохотно отвечает он. – И я однажды проследил за тобой.
Сперва я думаю: невестки? А потом: не может быть! Не может. Петер бы никогда… Ведь он бы не стал?..
– Ты? Ты за мной проследил?
Я пораженно умолкаю. Но ненадолго: слишком много вопросов роится у меня в голове.
– И ты с первого раза нашел наш штаб? Я всегда езжу в объезд, никогда напрямую!
Или однажды я все-таки оплошала? И из-за этой оплошности… До меня только сейчас доходит, что я… я… Неужто нашу явку раскрыли из-за меня?
– Я нашел его со второго раза.
– Так одним разом не обошлось? Выходит, ты спланировал слежку!
– Я о тебе беспокоился, – говорит Петер. – Честно! Потому и проследил за тобой. – Он опять поводит плечом. – Два раза.
– И я должна верить тебе на слово! А если не два, а десять?
Нет, это невозможно. Мы тогда только переехали на Вагенвег.
– Два раза. Я хотел знать, чем ты занимаешься. Хотел тебя защитить.
– Пф-ф, защитить? Меня?! Скорее уж я тебя могу защитить, и получше.
– Ну да, конечно!
У него на лице написано, каким безумием кажутся ему мои слова. Петер поднимается с пола и со вздохом усаживается на подлокотник дивана.
– Я хотел… Но ты ездила только на Вагенвег, а туда приходили разные типы, вот я и понял… – Он разводит руки. И так ясно, что он понял.
Я слушаю его, не веря своим ушам, во мне одновременно борются гнев, удивление, стыд, разочарование. Один огромный запутанный ком. Будто все – все, что говорит Петер, и все, что сделала я, – это предательство. И каждое предательство – очередной кирпич в растущей между нами стене.
– Да, а что потом? – Я едва не срываюсь на крик. – Потом твой отец прямиком отправился в гестапо? Или ты?
Если так, если это он… Тогда я больше никогда не хочу его видеть, никогда…
– Нет, конечно нет! – возражает Петер. – Но когда Стейн… когда Стейна убили… и мой отец это видел…
– Да-да, – перебиваю я его и нетерпеливо киваю. Этого я больше слышать не хочу. И думать об этом тоже.
– Тех, кто пытался уйти, убивали на месте, – продолжает он. – Отцу пришлось смотреть, как его плачущего сына поставили на колени и убили, выстрелом в шею. Кроме этого, он ничего мне не рассказывал, но, я думаю, Стейн видел его в толпе. Может, даже крикнул «Папа!». Быть может, брат умер, глядя отцу в глаза.
Я сжимаю губы. Мое сердце бьется о ребра, в висках стучит, руки похолодели. Я не знаю, что сказать. Не нахожу в себе смелости сказать хоть что-нибудь.
– На другой день Стейна кремировали. Но сообщили нам об этом лишь четыре месяца спустя. Тела всех расстрелянных на следующий день кремировали в Велсене и развеяли на каком-то поле. Ты знала, что они так поступают? Нам даже не дали его по-человечески похоронить. И тогда… Тогда я сказал отцу, что видел тебя, что та ликвидация – дело рук твоей группы.
Петер не избегает моего взгляда. В его глазах слезы. Я не понимаю, что они означают. Во всяком случае, не стыд. Зато меня трясет от стыда.
Я отвожу глаза. Мы умолкаем. Я не убивала Криста, но разве это имеет значение? Через какое-то время я думаю: но ведь расстрел… ведь расстрел – не моих рук дело! Это все фрицы, не мы. Вечные слова Франса. Останься Факе Крист в живых, на его совести было бы столько мертвых.
Но не Стейн…
Мои мысли носятся по кругу. Из-за отца Петера мы все могли бы умереть.
– Тогда ты сказал отцу, что эта ликвидация – дело рук нашей группы, – повторяю я последнюю фразу Петера. – А наш адрес? Его ты тоже заодно сообщил? Записал, может быть? – спрашиваю я, но в моем тоне нет издевки. Скорее усталость.
Повисает пауза.
– Отец передал мои слова одному солдату вермахта, – наконец говорит Петер. – Он мне после рассказал. Он…
– Что? Зачем? Зачем он это сделал?
– Отец думал, тот хороший парень. Он часто заходил в магазин. И обещал, что членов группы только арестуют, больше ничего.
Конечно, я цепляюсь за эти слова, чтобы взорваться гневом и избавиться от своих путаных чувств.
– Твой отец нас предал! – кричу я. – И адрес ему сообщил ты. С ума можно сойти!
Внезапно мне хочется уйти, но сперва нужно удостовериться, все ли я правильно поняла. А потом придется рассказать Франсу, кто оказался предателем… Нужно сдержаться, не прокричать этот вопрос. Хотя нет, кричать-то мне и не хочется.
