Девочка постеснялась подойти к ним и пригласить в гости тут, прилюдно. Но она знала, что Он обязательно пойдёт к реке, к той гальке, к тому спуску, на котором она встретит его.
Туда и направилась из аэропорта, воображая их встречу. Она поздоровается по-взрослому, спросит о том, как долетели, пригласит в гости и ещё поговорит о многом. О чём? Она пока не знала…
Они шли к реке, счастливые и весёлые, он держал женщину за руку, за самые кончики пальцев, что-то рассказывал. И любил, любил её и всё вокруг восторженными глазами. Теперь Девочка видела только его одного, и только его лицо и глаза. Они поравнялись, и она поздоровалась, всем светом своим, всей чистотою. Он ответил, улыбнулся и … не узнал.
То, что происходило дальше, девочка не могла знать. Но видела, что женщина дважды оборачивалась, смотрела на неё весело и внимательно, что-то говорила ему.
– Это твоя? – спросила весело, как бы в шутку, но и серьёзно.
– Кто «твоя»? – не понял он.
– Девочка.
– Почему моя?
– Твоя дочка, – пояснила и оглянулась.
Девочка всё ещё смотрела на него не отрывая глаз. Он понял шутку и подтвердил:
– Конечно моя. Плод первой непорочной любви моей…
– У тебя их много?
– Кого?
– Детей конечно.
– Не много. Она – единственная. – И только теперь оглянулся.
Девочка всё ещё стояла на высоком берегу спуска к галечным россыпям, но смотрела не на него – на Реку. На гальку, на тихую и глубокую заводь, на пенные буруны стремительной шиверы и дальше – за таёжные берега и могучие выходы скал, по– местному – меги, в ту даль и радость тихого рождества и короткого детства. Он узнал её и не мог больше шутить. Но повторил серьёзно: «Да, моя. Плод первой непорочной любви моей»…
Белая девушка
Три года спустя они снова прилетели вместе. На Реке стояла высокая, но уже чистая полая вода. Буйствовали белые ночи, и в таёжных крепях стонали от любви медведи. В зимовьё Брусья приплыли вдвоём. Он вёл лодку знаемо и свободно. Ей это нравилось, она гордилась им, бывалым таёжником, настоящим мужчиной…
Он гордился ею! Ни минуты не размышляла, когда предложил уехать в дальнее зимовьё, в безлюдье и прожить там сколько захочется – месяц, два… Прожили ровно сорок дней. Потом она скажет: «сороковины любви». Удивительным было время: ни утра, ни дня, ни вечера – одна белая ночь… Окошко в зимовье завесили старенькой брезентухой, широкие нары он застелил таёжной прошлогодней травою и сухим крохким мхом. Она покрыла ложе ломкой льняной простынёю.
После жарких и всегда коротких мгновений близости подолгу недвижимо лежали рядом, со странным ощущением стыдливого восторга, стесняясь друг друга. Эта робкая стеснительность сопровождала их с первой встречи, но не мешала страстно любить друг друга. В нём была ещё и настороженность: кто-то в самый интимный миг распахнёт дверь – затворок в зимовьях нет – станет третьим, всегда лишним в тайне двоих. Такую же настороженность слышал в ней. Только поэтому они охотнее, чем надо было, оставляли ложе любви, выходили на высокий берег и, довольные «приличной близостью», обнявшись, глядели в Мир. Он был божественным.
Громадный белый купол неба опрокидывался в Реку, сливался с нею, увлекая за собой берега, тайгу, голые останцы ближних сопок, далёкий окоём и крохотное облачко – белого ангела – в самом зените… Нельзя понять, где сущий мир, где отражённый.
Однажды на их глазах из тёплого материнского чрева Реки возник сказочный таёжный остров с крутыми берегами и розовой отмелью посередине. Явившееся было таким живым, таким интимно прекрасным и чистым, тем, на что запрещал себе смотреть и видеть в их близости.… А тут вдруг открылось в ослепительной красоте и божественной откровенности.
– Красота! – сказала Она, а Он вздрогнул от мысли, что вдруг догадается, о чём только что думал. Покраснел. Она не догадалась, спросила: – Что же это может быть? Почему вдруг возник остров?
– Уходит полая вода, река обретает привычное русло…
– Сплаваем туда?
Он не стал заводить мотор, оттолкнул лодку от причала, сел на вёсла, и они поплыли к только что родившемуся острову. По мере приближения розовое, живое и нежное не исчезало.
Песчаная отмель оказалась сплошь засыпана розовым сердоликом и телесного цвета яшмой.
Дни проходили не в праздности, но в созерцании и осмыслении подаренного им Покоя, в необходимой работе. Он добывал хлеб насущный – ловил рыбу, стрельнул в первый же день крупного мясистого селезня, собирал в тайге и на калтусах прошлогоднюю, ничуть не повядшую ягоду, колол дрова для костра, складывая их в поленницу у стены зимовья. Она готовила еду, быстро освоив все хитрости таёжной кухни: запекала рыбу на рожнях, варила утиный бухлёр, пекла на углях лепёшки, мыла пол в зимовье, занималась постирушкой…
Никто и ничто не нарушало первобытного счастливого бытия. Вокруг царила звукота тишины, тревожимая их голосами да любовными стонами медведей, бродивших в поиске суженых в прибрежной тайболе, совсем рядом; и ещё – высоким покриком кедровок, звонкой стукотнёю чёрного дятла – желны…
