Девочки в огне полностью

– Начни помедленнее, – посоветовала она. – Поиграй с кончиком. Подразни его слегка, вот так. Помнишь, как ты учил меня в первый раз? Как будто ешь мороженое в рожке. Ты ведь любишь мороженое, Крэйг. Ты его любишь.

Меня ей уговаривать не пришлось. Я замерла и держала ружье очень ровно, пока Крэйг обхватывал его своим ртом. Пожалуй, мне тоже было любопытно.

Вокруг нас сгущалась тьма, шелестели призраки, в венах текла кровь пополам с водкой. Это не оправдание, Декс. Основная предпосылка.

Он поначалу робел, как девочка, которая впервые делает минет и не знает, куда девать руки и язык, лизал и отстранялся жалкими лягушачьими рывками, потом ослабил захват ствола и просто держал его во рту, словно влажное тепло глубокой пещеры глотки само выполнит основную работу.

– Фрикции! – скомандовала Никки, отбивая такт хлопками. – Фрикции и ритм! Соберись. И помни про зубы.

Я начала стонать и тяжело дышать, отчасти чтобы помочь ему, отчасти чтобы поиздеваться, – вначале напоказ, но скоро все изменилось. Потому что было классно, Декс: его голова под моей ладонью двигалась вверх-вниз в такт моим движениям, губы нашли свой ритм, пальцы делали свое дело, одна рука лежала поверх моей на ружье, другая проползла мне по бедру, отыскав то место, где в ней нуждались, она была такой же горячей, как я, и действовала тем активнее, чем громче я стонала, и может, помогли его настойчивые пальцы, а может, ружье, но говорю тебе, Декс, я почувствовала. Я почувствовала, как усердно он сосет, как летает его язык, как горячо и быстро он дышит, как на долю секунды отстраняется, отдаляется, играет со мной, как я всегда играла с ним, а потом снова берет его в рот, заглатывая нас целиком. Это была я сама: металл, непостижимым образом сплавленный с плотью, и когда меня накрыло – ошеломляющий разрыв светошумовой гранаты, офигенный разгон до сотни километров в час, до бесконечности, – я решила, что без черной магии тут не обошлось, что это научная фантастика, что я киборг из кожи и стали, что именно так они и видят нас, когда мы стоим перед ними на коленях; но смысл был не только в огромном эротическом шаге для всего женского человечества: передо мной на коленях стоял конкретный парень, а она пряталась в тени, смотрела и смеялась; игра и спектакль, любовь и ружье, мгновение фантастического, до спазма в мышцах, зубовного скрежета и оглушительного стона, наслаждения, а потом все кончилось.

Я еще кричала и хохотала одновременно, когда он застыл, оцепенел – если бы я вообще вспомнила о нем, я бы подумала: Никки никогда не простит, что он поймал кайф, полюбил ощущение чего-то твердого и большого во рту, как любая из нас, – а потом он осел, и только когда Никки тоже начала кричать, я осознала, что раздавшийся хлопок вызван не перегрузкой нейронной сети, а действительно расколол мир. Что мир раскололся. Что липкая влага между пальцев и моя, и Крэйгова – и кровь.

Лучше тебе не знать, на что похоже мертвое тело, Декс. И на что похожи звуки, которые издает человек, увидевший его.

Крэйг, разумеется, молчал.

Крэйга здесь больше не было. Его место занял труп – жуткий, червивый, окровавленный, который только что хватал меня за задницу, ласкал мне промежность и накрывал своей ладонью мою руку с ружьем… Вот кто являлся за мной во сне, вот кто не пускал меня в лес. Вот почему позднее я порезала только одно запястье, уронила нож в ванну и смотрела, как вода становится розовой. Я не верю ни в рай, ни в ад, но верю, что в момент смерти человеку является образ: то ли виноват спазм синапсов, то ли чья-то рука тянется с того света, и я верю, что увижу его, Декс. Труп, лицо, дыру. Думаю, это будет последнее, что я вообще увижу, – и больше никогда не смогу видеть.

– Ты его убила. – Вот что сказала Никки, когда обрела дар речи, когда я пощечинами прервала ее истерику и вернула к реальности, чтобы застегнуть ему ширинку и разобраться с ружьем. – Ты его убила, убила, убила.

Я не стала напоминать ей, кто заставил Крэйга встать на колени. Пыталась проявить доброту.

Я хотела убрать тело. Мы обе хотели. Перенести его с нашего места подальше в лес. Мне казалось, что лучше изгнать его призрак с нашей станции, чтобы потом мы могли сюда вернуться. Говорят, в критической ситуации быстро трезвеешь, но со мной ничего такого не произошло. Только с дикого перепоя я могла вообразить, что мы вообще захотим вернуться.

Перенести тело означало прикоснуться к нему, поднять, перетащить. Зачистить кровавый след, убрать ошметки мозгов. Мы не смогли. Не смогли вообще ничего сделать. Мы оставили его на нашем месте. Мы его бросили.

Никки вытерла ружье; я вложила его в руку Крэйга. Это же Батл-Крик. Нервный подросток пришел в лес один с отцовским ружьем; картинка получилась что надо и стала совсем идеальной, когда Никки добавила записку, которую он написал ей днем раньше, когда она объявила ему бойкот за забытый половинный день рождения[69], записку, в которой Крэйг своим старательным неандертальским почерком вывел: «Я люблю тебя, мне очень жаль».