– Что теперь? – спросила Никки. – Так и оставим его здесь? – Она сглотнула. – Тут звери…
– Рано или поздно его начнут искать. И найдут. Рано или поздно.
– Рано или поздно.
Она сочла меня бессердечной. Потому что я держалась, ведь кто-то должен был сохранять самообладание. Если она съехала бы с катушек, разбираться пришлось бы мне. Если она собиралась за кого-то цепляться, этим кем-то пришлось бы стать мне. Я скала, Декс, как поется в песне. Я гребаный остров[70]. Да, я не стала рыдать и дергаться, как глупая марионетка, ну и что, блин? Я всегда делаю то, что должна, и в ту ночь я должна была обнимать Никки Драммонд, пока она ревела. Я должна была собрать нашу одежду, пустые бутылки, окурки, все, что могло указывать на нашу связь с трупом. Я должна была сидеть с ней в машине, пока мы трезвели, а тело коченело неподалеку.
Я не предлагала изобразить самоубийство. Другие варианты мы просто не обсуждали, даже не рассматривали. Правда исключалась. Сказать правду было слишком банально, слишком просто, не вариант.
Никки запомнила по-другому.
По ее версии, я Макиавелли. Я хладнокровно убиваю Крэйга и обманом заставляю ее покрывать мое преступление, чтобы тоже сделать виноватой. Она жертва, я дьявол, он труп.
Но в любой версии он мертв.
Возможно, он сделал это сам, Декс. Я не помню, как все вышло, не помню, что ощущала, где были чьи пальцы и когда. Его рука лежала на моей; возможно, он сделал это сам. Может, несчастный случай, а может, осознанный выбор. Парень свихнулся, и то, чем мы занимались в лесу, тут ни при чем. Может, чудовищный выброс эндорфина и тестостерона довел его до края, придал ему смелости или трусости, которые нужны, чтобы сказать: да будет так, ныне и присно.
Никто не заставлял его становиться на колени.
А если кто и заставил, то Никки.
Их вина не меньше моей. Я настаиваю. И всегда буду настаивать.
Убийство требует мотива, намерения – я знаю, потому что изучала вопрос. По закону, непреднамеренно лишить кого-то жизни – все равно что сбить оленя на дороге. Много крови, шума и раскаяния, но винить некого, разве что оленя, который оказался настолько глуп, что выскочил на дорогу.
Я не убивала его, потому что не собиралась. Я не хотела, чтобы он умер.
Поверь.
Если ты хоть во что-то веришь, Декс, то поверь мне.
Но.
В темноте.
Ночью.
Когда я разрешаю себе вспоминать.
Или когда запрещаю, но воспоминания все равно приходят.
Я чувствую его под пальцем.
Спусковой крючок.
Тогда я понимаю.
Ружье у него во рту, ружье у меня в руках: не важно, чего я хотела, не важно, почему. Случайность, намерение, мотив, ошибка, бессознательное желание, мышечное сокращение – все это не важно. Важно, что ружье было у него во рту и у меня в руках. Это мой палец лежал на крючке. Это мой палец дернулся, всего чуть-чуть, слегка. И его не стало.
До Лэйси я не знала счастья. Я вообще не существовала. Хотя это невозможно, да? Я занимала место; я была скоплением клеток, воспоминаний, неуклюжих конечностей и нелепых преступлений против моды, вместилищем надежд своих родителей и ходячим свидетельством их разочарований, я была Ханной Декстер, посредственностью на пути к однообразной жизни, разве что мне хватало ума это осознать.
Вселенная без Лэйси: я целыми днями рисовала каракули и жевала жвачку, чтобы не заснуть на уроке, потом возвращалась домой и вместе с отцом до темноты сидела перед теликом. Протянуть еще несколько сотен дней, а потом – более или менее терпимый средненький колледж, продолжение старшей школы, универ Батл-Крика. Дальше Ханне Декстер могло хватить мужества переехать после выпуска в Питтсбург или Филадельфию, ломануться в большой город, где она шаталась бы по барам в стайке одиноких подруг, пока они, одна за одной, не повыскакивали бы замуж и не разъехались по пригородам. Из нее вышла бы отличная подружка невесты, которая слегка испортит своей занудной трезвостью девичник, зато развезет всех по домам. Она не станет жаловаться, ведь так нельзя, ведь куда лучше притворяться счастливой. Изредка будет возвращаться в Батл-Крик, чтобы провести тягостный отпуск с родителями, и в конце концов похоронит их. Перед отъездом из города она, возможно, столкнется в аптеке с Никки Драммонд и обменяется с ней кривым подобием улыбки, характерной для тех, кто староват для зависти, но все еще испытывает ее. Позднее она улыбнется по-настоящему, вспомнив лишние пятнадцать кило, набранные Никки после тридцати, и полоску незагорелой кожи на безымянном пальце левой руки; она будет лелеять самодовольное убеждение, что лучше вообще обойтись без любви, чем ее потерять.
Лэйси рассказала мне все. Через край. Про то, чем она – они обе – занимались с Крэйгом Эллисоном. Чем они занимались друг с другом. Про призраков, оставшихся в том месте. Про труп, брошенный в лесу.
Труп: вот что было важно. Не мысль о том, как они смеялись, валяясь в траве, или о том, что они пришли сюда первыми, что они всегда тут были, а я лишь мячик, которым они перебрасывались между собой, случайный эпизод для них обеих.
