Современные девочки думают, что им не нужны матери, что их матери никогда не были девочками, что матери ничего не понимают, что матери слишком хорошо все понимают. Современные девочки не знают, каково это: освободиться от цепей, маршировать по запруженным народом улицам, поднимая плакаты и выкрикивая лозунги; лежать в бурой траве и плести терновый венец; целовать парня, который уходит на войну; смотреть новости и видеть горящих мальчиков; ждать их возвращения и не дождаться; покрываться морщинами, полнеть, увядать, смотреть, как закрываются двери, жизнь сужается, возможности сокращаются, материальное положение ухудшается; жить со сделанным выбором; ненавидеть ту девочку – себя – за жизнь, которую она выбрала; мечтать о ее возвращении.
Они смотрят на этих девочек. И думают, что знают, которая из них плохо кончит. Порой их ждет сюрприз. Порой появляется девочка, которая не знает своего места и решает силой занять другое, девочка, желающая расширить границы, отведенные для девочки, – таких девочек не ждут, но именно их надо высматривать, потому что они сулят проблемы.
Та девочка? Та девочка была проблемной, наверняка была, иначе не пошла бы в лес.
Три девочки отправились в лес; вернулись только две.
Похоже на начало анекдота или загадки. Но такой стала – и останется такой навсегда – наша жизнь.
Мы думали бросить тело в озеро. Как удобно: оно распухнет и сгниет на дне, рыбы выедят глаза, обглодают пальцы, не оставив ничего, кроме костей и зубов. Мы отдраили бы пол вагона, отмыли бы от крови багажник, а потом вернулись к обычной жизни, притворяясь, будто вместе со всеми надеемся, что пропавшую однажды найдут.
Но. Если вдруг начнут проводить очистку дна или какой-нибудь невезучий рыбак подтащит тело к берегу, все выплывет наружу. Искромсать себе запястья, а потом прыгнуть в озеро – это уже перебор. Такого просто не бывает. И тогда станет ясно, что это убийство и преступник скрылся. Начнется охота.
Все должно было выглядеть как самоубийство. В конце концов, одна из нас знала, как это делается.
Нож самый обычный – дешевое дерьмо из «Кей-марта» с пластиковой рукояткой и окровавленным лезвием, и если стереть отпечатки пальцев, уже ничто не укажет на нас.
Мы стерли отпечатки.
Мы вложили нож ей в руку, чтобы все выглядело естественно. Развязали тело, бросили его на пол, избавились от стула, ведра и импровизированных веревок, оставив сатанинские символы: стереть их не удалось, да почему бы и не оставить? Мы создали выразительную картину, которая так и кричала: «Смотрите, что я натворила!» Самые глубокие надрезы шли от запястья почти до локтя, «вдоль пути, а не поперек рельсов»[72], потому что всем известно, что поперечные надрезы взывают к помощи, а продольные свидетельствуют о серьезном намерении дойти до конца. Что касается более поверхностных ран, то хаотичные царапины по всему предплечью, как мы надеялись, истолкуют как признак нерешительности, неудачные попытки девушки, не знакомой с болью.
Никто не станет пристально присматриваться к девушке, лишившей себя жизни ровно год спустя после того самоубийства ее бойфренда: она сама пришла в лес, сама легла на землю, впитавшую его кровь, и последовала за ним в могилу. Тем более что годовщина пришлась на Хеллоуин – дьявольскую ночь, а рядом с телом лежала записка, написанная ее рукой: «Я сожалею обо всем, что сделала. Больше не буду. Теперь уже точно».
Чего тут гадать? У девушки были проблемы; девушка была проблемная. У всех девушек проблемы; все девушки проблемные. Все поверят, потому что так легче, потому что захотят поверить. Им нужен дьявол. Им нужна трагедия. Им нужна история с сюжетом и логичным финалом.
Вот как мы рассудили. Вот как мы поступили. И не ошиблись.
Конечно же, мы сожалели. Сожалели постоянно.
Сожаление отличается от раскаяния, хотя мы и раскаивались тоже.
У нас не было выбора. Вот что мы говорили друг другу, когда просыпались с криком или пытаясь не закричать. Иногда мы шепотом напоминали об этом друг другу, иногда сворачивались калачиком в постели и обнимались, обещая друг другу, что дальше будет легче, раны затянутся, что ее конец не означает конца для нас. Но куда чаще мы давили в горле крик и лежали в одиночестве, уставившись в потолок, напоминая себе, что никто из нас не виноват и виноваты все, включая Никки Драммонд.
Ее имя мы никогда не произносили.
Пока мы разбирались с телом и вытирали с ножа отпечатки, папа римский озаботился прощением Галилея. На нас его шаг не произвел ни малейшего впечатления. Вряд ли четырехсотлетний прах Галилея сильно обрадуется, что до Церкви наконец-то дошло. Иногда поздно ничуть не лучше, чем никогда.
