Мы пытались проявлять заинтересованность, как раньше: триумф разума над суеверием стоит того, чтобы его отметить. Поэтому мы отправились в пустынное поле, откуда можно было видеть звезды, распили на двоих бутылку вина, отыскали на небе кольца Сатурна и слушали на повторе элегию Indigo Girls, посвященную Галилею. Мы отказались от музыки, но Indigo Girls едва ли можно считать музыкой. Ночь была глухая и холодная, трава сырая. Приятного головокружения мы так и не дождались, сколько ни пили.
Три дня спустя состоялись выборы, и нас не удивило, что победил Клинтон, что день выборов последовал сразу за Днем всех святых, что избиратели тащились на участки с повышенным сахаром и им по-прежнему мерещились привидения. Демократ в Белом доме, хиппи-бумер при ядерной кнопке. Мы все оказались в сатанинской Америке, во всяком случае, если верить Пэту Бьюкенену[73]. Нам всегда нравился Клинтон с его «макдоналдовскими» челюстями и любовницами из отребья, мужчина с медовым голосом и любовью к оральному сексу. Это наш тип, считали мы когда-то, но уже не считаем, потому что он «до сих пор верит в место под названием Надежда»[74].
Там, в невообразимом мире за пределами Батл-Крика, наступала маршем армия разума. Мы следили за ней по телевизору. Да здравствует наука, долой муки веры. Да здравствует отделение церкви от государства; долой экономику, ориентированную на предложение. Да здравствуют секс, наркотики и саксофонные переложения рок-н-ролла; долой смертную казнь, «рак геев» СПИД и Дэна «Картошку» Куэйла[75]. Раньше мы могли бы сесть в машину и отправиться на поиски свидетельств прихода новой эры; могли бы устроить гребаный парад. В Америке наступил рассвет, но в Батл-Крике казалось, что солнце никогда не взойдет. В Батл-Крике по разбитым улицам бродил дьявол, городская красавица была мертва, а нам пришлось заметать следы, чтобы вина пала куда угодно, только не на нас.
Мы придумали целую игру, представляя, что было бы, сложись все по-другому. Особенно в первые дни, когда она считалась всего лишь пропавшей, а не погибшей. Если бы она осталась в этом статусе: исчезнувшая девочка, назидательный пример для одного поколения и героиня для другого. Она бы прожила в коллективном воображении долгую, насыщенную жизнь: вот семнадцатилетняя Никки путешествует автостопом по стране; двадцатитрехлетняя Никки работает официанткой и флиртует в придорожной закусочной; тридцатичетырехлетняя Никки балансирует с парой младенцев под мышкой и цепляется за свою умирающую молодость; сорокасемилетняя Никки застает мужа в постели с секретаршей; сорокадевятилетняя Никки укладывает продавщицу из отдела садовых товаров в постель, пытаясь воскресить нечто давно забытое; семидесятилетняя Никки достает внуков историями о тех временах, когда она была королевой школы, и наконец обращается мыслями ко всем тем людям, которых она бросила без всякого сожаления или хотя бы открытки; девяностодевятилетняя Никки, без страданий возлежащая на смертном одре, купается в путаных воспоминаниях и ласке собравшихся наследников, наслаждается возможностью стравить их друг с другом из-за жалких крох завещания, испуская последний удовлетворенный вздох. Мы наградили ее счастливой вымышленной жизнью, защищенной от недоразумений и недееспособности, свободной от наркотиков, проституции, приставаний, насилия, несчастных случаев, рака, одиночества, от всех разновидностей ошибочного выбора и невезения.
Порой, особенно в те первые дни, мы задавались вопросом, возможна ли вообще подобная жизнь, нарисованная с такой живостью и отчаянием, – почти реальная, только лучше. Стало труднее, когда нашли тело.
Иногда мы плачем под душем. Мы плачем только под душем, оставаясь в одиночестве, надежно укрытые друг от друга.
Разумеется, мы пошли на похороны. С нами никто не разговаривал. Конечно, на нас пялились. Глаз не могли отвести. Никки сама свела счеты с жизнью, никто не сомневался. Но она совершила самоубийство в Хеллоуин, в вагоне, изрисованном сатанинскими символами, именно тогда, когда ее одноклассницы заделались сатанистками и наложили проклятье на половину класса, она умерла через год после Крэйга, и здесь усматривали руку дьявола. Не пялились только родители и брат Никки. Они сидели в переднем ряду, опустив головы. Отец плакал. Мы тоже хотели, но не могли.
Возможно, в глубине души нам даже нравилось. Кому не хочется быть знаменитым? Кто откажется втайне наслаждаться страхом толпы, наполовину убежденной в том, что перед ней лидеры подпольной сатанинской клики, которые мечтают напиться крови их детей? Вас боятся, и в этом все же есть крошечное удовольствие, даже когда знаешь, что они правильно боятся.
