Или с обеими, или ни с кем – такие подразумевались условия, и я подумала: Курт согласился бы, Курт гордился бы мной, а Ублюдок удавился бы насмерть. Я подумала, что не ждала от Батл-Крика такой крутизны, а теперь и сама стану круче. Я подумала, что нужна ей, нужна им обоим, и что приятно быть нужной.
Я подумала: блин, а почему бы нет?
Поначалу у него не вставал, из-за моего взгляда и из-за презерватива; потом он от них отказался, когда Никки перешла на таблетки. Поначалу мы стеснялись, во всяком случае, Крэйг, и хотя я слышала, как он разговаривал с членом, пока мастурбировал, нашептывал вялому сморщенному отростку всякие глупости, он никогда не сказал бы мне, что надо говорить. Никки пару раз нежно поцеловала член, но это не помогло, а потом она пару раз нежно поцеловала меня, и вот тогда сработало. Крэйгу хватило минуту понаблюдать за нами, прежде чем он захотел присоединиться; а затем, пока Никки пыхтела мне в ухо, в то время как его пальцы делали свою работу, он вошел в меня, и наверное, я тоже стеснялась, потому что в тот первый раз было больно. В тот раз было грязно, было стыдно.
Тела должны соединяться по двое, как створки раковины. Мы так задуманы.
Шесть ног, шесть рук, тридцать пальцев, девять дырок, с арифметикой не поспоришь, но мы старались как могли, и когда Никки больно прикусила мне сосок, а Крэйг отдавил задницей пальцы, я не жаловалась – было слишком интересно, слишком ново, чтобы все бросить.
Тебе никогда не нравились голые факты, Декс, не в таких делах. Ты предпочитаешь забыть, что ты тоже животное, что ты рыгаешь, пукаешь, какаешь и каждый месяц у тебя кровотечение. Ты считаешь, что это неприлично, разговаривать о таком, и заниматься таким не особенно прилично, разве только в темноте, когда никто не видит. Поэтому ты, видимо, не захочешь знать, что Крэйг был волосат, как горилла, по крайней мере, пока не разрешил нам сбрить свои заросли, просто ради эксперимента. Возможно, ты не прочь узнать, как он заглядывал в кружевные трусики Никки, но не захочешь слышать, что член у него был кривоват, а мошонка какого-то стариковского вида. Или что он извинялся, когда запихивал его внутрь и еще раз извинялся, когда вынимал, будто опасался, что я начну плакать или кричать: «Насилуют!», будто буквально не мог поверить, что все происходит на самом деле, ну а как же еще. Потом Никки его оседлала, а я – поскольку он видел такое в порно – опустилась ему на лицо, жутко напрягая колени, чтобы не задушить его. Не сомневаюсь, что Никки совала палец ему в анус, шлепая его по заднице.
В тот первый раз каждый из нас только играл роль, мы ждали, что грянет саундтрек и все будет происходить медленно, в романтичной дымке, а не торопливо и сумбурно, как в омерзительной реальности. Мы предвкушали тона сепии и блеск свечей, но постепенной привыкли к липкой одежде, неуклюжим тычкам и чпокающему звуку, который издавала Никки, слишком сильно сводя бедра, а еще к хрипам, стонам и общему смеху.
Не будь дурой. Ты бы и не узнала. Никто не знал, и когда наконец начались занятия в школе, Никки и Крэйг со мной не разговаривали, во всяком случае, на людях, они едва смотрели на меня, ну разве что так, как смотрят на любую новенькую: искоса, настороженно, искушенно и, о да, с неприкрытой гордостью местных, захлопывающих окошки ворот перед варварами. Мне было все равно. Вряд ли я рвалась к популярному столу, чтобы ковыряться в салате рядом с чирлидершами и восхищаться тем членом футбольной команды, который в настоящее время свободен. Мне нравилось, что им стыдно, тем двоим, которые только и делали, что похвалялись своим дурным поведением, отвязными вечеринками и горами смятых пивных банок к утру. Потому что сейчас они понимали: мы вели себя действительно
К тому времени они уже занимались этим у меня на глазах; выяснилось, что нам всем нравится смотреть. Порой смотреть мне нравилось больше всего. Есть что-то в двух совокупляющихся людях, в том, как они забывают прятать свое тайное «я». Даже тогда Никки с Крэйгом продолжали
