Я нанесла ущерб зданию. Как малолетний правонарушитель, как парни с наклейками Metallica на скейтбордах, которые бьют стекла в окнах и ради убогой потехи крушат почтовые ящики. Я нажала на распылитель, и Ханна Декстер превратилась в преступницу. Магия.
Мы не могли поехать домой, только не сейчас, только не в таком возбуждении. Мы помчались в никуда; мы мчались в никуда очень быстро, потому что значение имела только скорость. Скорость и музыка. «Nevermind», надрывные вопли Курта и наши вопли, даже еще громче. Я не любила Nirvana, не настолько, как от меня ждали, потому что вообще не считала их песни музыкой. Просто шум: свирепый, гадкий, грубый, резкий. Опасный – и той ночью мы тоже были опасными. Я орала хором с Куртом, забыв о том, что папа считает мой голос похожим на визг енота, а Лэйси вечно ругается, что я безбожно перевираю текст. Я пела так, как слышала сама, потому что для меня эти слова были правильными: «Я любила тебя, я не вернусь, я убила тебя, я не вернусь». Это были мои слова.
Мы ехали с закрытыми окнами и могли горланить, сколько влезет, и было легче легкого представить, что домой мы уже не вернемся, упадем с обрыва, впилимся в стену или взберемся по радуге. Мы могли мчаться через всю страну, оставляя за собой пламя и разрушения. Лэйси и Декс, как Бонни и Клайд, как Курт и Кортни, – опьяненные собственным безумием, прожигающие ночь насквозь.
– Надо повторить! – орала я. – Надо постоянно так делать!
– Как? Нарушать закон?
– Да!
«Я не вернусь», – орала я, и той ночью, только той ночью, я любила Курта, как его любила Лэйси; я любила Курта, как любила саму Лэйси, и я знала, что она права: Курт нас одобрит.
«Я не вернусь».
«Я не вернусь».
Это не поучительная сказочка про избыточный – или неправильный – трах. Это не рассказ о том, какие ужасы происходят с плохими девочками. Я так говорю, потому что знаю тебя, Декс, знаю,
Я собираюсь рассказать тебе историю, Декс, и на этот раз она будет правдивой.
Девочка встречает девочку. Возможно, девочка влюбляется в девочку. Девочка определенно хочет девочку. Девочки пьют, девочки танцуют, девочки трахаются, девочки темной ночью сплетают пальцы и шепотом поверяют друг другу сокровенные тайны, девочки приносят кровавую клятву верности и молчания. Девочка предает девочку, девочка теряет девочку, девочка бросает девочку. Эта история тебе не понравится, Декс, потому что она не про нас.
– Я только посмотрю, – сказал Крэйг в тот первый раз, когда пришел на наше место в лесу.
Тогда я уже так и думала.
Он не предупредил, что собирается дрочить, пока мы будем баловаться друг с дружкой, но ведь ему было семнадцать, и, видимо, это подразумевалось. Получилось одновременно и противно, и возбуждающе. Противно – ну, сама понимаешь, почему. А возбуждающе, потому что одно дело обработать парня рукой и ртом, механическим трением влажной скользкой кожи о кожу, и совсем другое – довести до финиша, даже не прикасаясь к нему. Вот где настоящая власть.
Наверное, он просто обалдел, потому что некоторое время не приходил. А может, это Никки обалдела и не хотела, чтобы он снова приходил. Может, она хотела, чтобы я принадлежала только ей.
С девушкой все по-другому. Не настолько по-другому, как ожидается, не мягче, потому что в Никки Драммонд мягкости не было и в помине. Точно те же кожа и пот, и я точно так же была ее тайной, как раньше была тайной Шая. Я точно так же оставалась постыдной слабостью, и это мне отлично удавалось.
Целых две недели, прежде чем Крэйг вернулся. Целых две недели, каждый день, только мы вдвоем, в лесу, под косяк. Я не обсуждала с ней Курта, она не обсуждала со мной выпускной. Мы вообще мало говорили, занимались совсем другим, но когда она задавала вопросы, я отвечала честно, и в этом тоже состояла разница.
Мне нравился ее вкус, Декс. Мне нравилось, войдя в нее языком, произносить свое имя.
Будто ставишь клеймо там, где никто не увидит:
Я научилась доводить ее до оргазма, а потом научилась еще лучше и за день до начала школьных занятий исторгла у нее крик, после чего она откатилась от меня, свернулась калачиком и расплакалась.
– Ты чего? – Я провела костяшками пальцев по ее выступающим позвонкам. Это всегда вызывало у нее дрожь. – В чем дело?
Обычно Никки не плакала. Тут мы с ней были похожи. Тогда я считала, что мы похожи и во многом другом, и только потом поняла, что она из тех ящериц, которые меняют окраску, сливаясь с окружением, чтобы лучше прятаться, чтобы быстрее ловить добычу.
Обычно она не плакала, но сейчас просто рыдала, и когда я снова ее погладила, откинула волосы с лица, потому что так и делают, когда лежат вдвоем голые, когда плачут вместе, она села, отмахнулась от меня и от своего настроения, отыскала свою одежду и водку, и мы напились. На следующий день она снова привела Крэйга и сказала, что будет только справедливо принять в игру и его. Так веселее.
