Мы пробовали героин – «Герасим», как называл его Крэйг, потому что умудрялся испохабить что угодно, – но только однажды. Люди не созданы для такого удовольствия, для такого счастья. Кокаин пошел бодрее. Он делал секс лучше. Он делал лучше все вокруг. Достать его было гораздо легче, а употреблять не так стремно, в отличие от героина, под которым я чуть не спалила Никки волосы. Тогда мы только поржали.
Вот этим мы и занимались. Смотрели, трахались, нюхали, болтали, выпивали и опять по новой. Потом Крэйг умер и все закончилось. Копы нашли его тело пару дней спустя после Хеллоуина, и даже мне противно об этом думать, о том, как выглядело тело после двух дней и двух ночей в лесу, как оно изгадило наше место и как от него воняло. Больше я туда не ходила. Не могла. Ни на станцию, ни в лес. Убежище было осквернено. Не населено привидениями – я говорила тебе, что не верю в них, – просто уничтожено.
Никто ни о чем не узнал бы, если мы с Никки не проболтаемся, а мы поклялись друг другу молчать. Наш последний священный обет – и я, дура, решила, что тайна свяжет нас на всю жизнь, но с тех пор я ее больше не видела. Может, я была ее лесом, оскверненным и уничтоженным. Но знаешь, что я думаю? Думаю, я ошиблась с самого начала, вообразив, что мне удалось сорвать с Никки маску и заглянуть в ее истинное лицо, когда на самом деле под маской скрывались другие маски. Маски поверх масок и пустота в сердцевине, куда некая высшая сила забыла вложить душу. Помнишь, Декс, как мы читали об автоматах Декарта – телах, которые ходят, говорят и обладают всеми признаками человечности, но внутри лишены жизни? Это и есть Никки: полный набор животных инстинктов и никаких высших функций. Стоит ли удивляться, что она и остальных держит за мусор: должно быть, считает, что мы такие же пустышки, как она сама, что нам не больно.
Она считала, что мне не больно, я знаю. Она вывалила все это на меня в тот же день, когда мы дали клятву, – просто потому, что я уступила ей право горевать.
Она винила меня.
Я себя не виню.
Отказываюсь винить.
Я не сделала ничего плохого.
Вот зуб даю, Декс. Чтобы мне сдохнуть и вознестись к Крэйгу на огромное небесное футбольное поле, тут нет никакой моей вины.
У меня нет игрушек.
Ты мне сама так сказала.
Снова одна. Одна, во мраке, с тайной, одна с ночными кошмарами и призраком их кожи, с синдромом фантомного секса. Я просыпалась, и он был во мне, а она ползала по моему телу, они оба, их невидимые пальцы и языки, тающие с первыми солнечными лучами. Снова одна, с матерью, Ублюдком и, разумеется, драгоценным гаденышем, который беспрестанно плачет, а меня держат подальше от него, будто я заразная, будто мне очень надо влезать в их жизнь с ее ревом, грязными пеленками и кризисом среднего возраста. И кто осмелится упрекать меня в том, что я оказалась в ванне с ножом?
Риторический вопрос. Ублюдок обвинял меня в том, что я истеричка, мать – в том, что я довожу Ублюдка до бешенства, а жлоб-психотерапевт – в том, что я не хочу честно смотреть в глаза своим проблемам, не хочу срывать бинты с нарыва и дать гною вытечь, но этот, по крайней мере, выписал мне рецепт – и мне было уже пофиг, кто меня в чем обвиняет, даже Никки Драммонд. Особенно Никки Драммонд.
То были мрачные дни. Я плыла по течению. Где можно, включала Курта на всю катушку; где нельзя, тихо прокручивала его у себя в голове. Я могла бы вечно плыть по течению, Декс, тебе ли не знать.
Пойми, я не искала тебя.
Порой я думала, как противно ей будет видеть меня с другой, наблюдать, как я обвиваю рукой чужую талию или наклоняюсь к чужому уху, шепча секреты, – она и не догадывалась, как ей будет противно, но я-то знала. Ей будет больно, а мне больше всего и хотелось причинить ей боль. Честно признаюсь. Я могла бы подобрать одну из тех печальных малюток, что пляшут в клубе в одинаковых джинсовых курточках и неоновых лосинах под New Kids или там Сэра Микс-э-Лота, потому что такую музыку велели им слушать бойфренды, говорят «пожалуйста» и «спасибо» учителям, и «осторожнее» и «трахни меня» – парням, с которыми встречаются только в лесу, печальные малютки с большими начесами и мелкими мечтами. Я смотрела на них и думала об этом.
А потом появилась ты.
Ничего удивительно, что Никки рассказывала мне про тебя. Скорее ты удивишься, что именно она сказала, нечто вроде: «Кто, она? Эта неудачница одержима мной с шестого класса», и уж прости, Декс, но я ответила: «Наверное, втюрилась в тебя», а Никки мне: «А кто не втюрился?», а потом мы обе, наверняка пьяные и под кайфом, рассмеялись.
Честно, Декс: она о тебе и не думала. Вся та энергия, с которой ты ее ненавидела, та эпическая война, которую вы якобы вели, существовала лишь у тебя в голове. Ты была для нее пустым местом. Пока я не сотворила из тебя нечто. Кстати, ты мне даже спасибо не сказала.
