Девочки в огне полностью

Оно все равно осталось за ней. Потому что днем, когда я подошла к своему шкафчику, там меня дожидался завуч в компании полицейского с плоскогубцами и «анонимным» доносом.

Не успели они вскрыть дверцу, я уже заревела, хотя знала, что они ничего не найдут, ведь даже самоуверенные вандалы-дилетанты не такие идиоты, чтобы прятать баллончик в школе, и все равно было унизительно и страшно: полицейский вскрывает мой шкафчик, моя жизнь превратилась в гребаную мелодраму, и еще до того, как содержимое шкафчика признали совершенно безобидным, а меня отпустили подобру-поздорову, несмотря на подозрительные слезы, я прокляла Лэйси, и в голове – всего на секунду – мелькнула мысль: «Никки была права».

Забирая меня на парковке, Лэйси ликовала. Официально мы вышли сухими из воды.

– Как Бонни и Клайд, верно?

– Бонни и Клайд в конце концов сдохли.

– Какая муха тебя укусила?

Я не могла признаться, в чем ее заподозрила, пусть и на миг; не могла объяснить, что не заслуживаю ее и намеченного ею торжества. Вместо этого я заставила ее высадить меня возле дома, одну. Если бы я успела запереться у себя в комнате, прежде чем начала рыдать, думаю, я была бы спасена. День не завершился бы катастрофой. А назавтра все забылось бы.

Но добром не кончилось. За дверью меня ждал отец.

– Мама у тебя в комнате, – сказал он. На лице у него читался роковой приговор.

– Что? Почему не на работе?

– Только что пришла.

– Что случилось? – Может, кто-то умер или собирается умереть? Иначе зачем маме уходить с работы в разгар дня; самое подходящее окончание дерьмового, кошмарного дня.

Он покачал головой:

– Я обещал, что отдам первый выстрел ей. Но… скажем официально: я очень разочарован. А неофициально? – Он подмигнул.

«В заднице».

– А можно притвориться, что я не возвращалась?

Он указал на лестницу:

– Иди. И вот что, моя дорогая преступная дочь…

– Да?

– Препояшь чресла[32].

Вот что мама нашла. Два баллончика из-под краски, которые мы, по настоянию Лэйси, не выбросили (но себе она их не взяла). Сигаретную бумагу и стеклянную трубку для крэка, которой я ни разу не пользовалась. Презервативы, тоже не употреблявшиеся, самого большого размера и с клубничным ароматом, опять же по настоянию Лэйси. Косметику, слишком ужасную, чтобы ею пользоваться, но все-таки украденную из «Вулвортса» по приколу. Пыльные бутылки, стыренные из бара, полароидный снимок грудей Лэйси, предназначенный для какой-то дурацкой задумки, о которой я уже и не помнила.

Откуда мама узнала, что надо искать: ей на работу позвонила некая «неравнодушная подруга», в качестве которой выступала никакая не неравнодушная и никакая не подруга, а Никки Драммонд собственной персоной, сдуру вознамерившаяся разрушить мою жизнь.

Вот что мама сказала:

– Ты разочаровала меня. Ты меня опозорила. Ты, разумеется, под домашним арестом. Ты не та дочь, которую я воспитывала. Ты недоразумение. Тебе повезло, что я не вызвала полицейских. Ты лишилась моего доверия. Ты будешь заглаживать свою вину. Ты больше никогда не увидишь эту Лэйси.

Я не плакала. Я не предала Лэйси, не в тот раз, не вслух. Я признала, что виновата, только я одна, что это моя идея, мое преступление, и если собственная мать сдаст меня копам, я с удовольствием скажу им то же самое. Я заявила, что она не сумеет разлучить меня с Лэйси, что не ей распоряжаться моей жизнью, что Лэйси Шамплейн моя единственная «неравнодушная подруга», что Лэйси заботится обо мне гораздо больше всех остальных, включая родителей, а если кто на меня тут плохо влияет, так это она сама, когда сидит у меня на кровати с двумя баллончиками краски, будто это гранаты с сорванной чекой. Я сказала ей, что никто не внушает мне никаких идей, и особенно Лэйси, что я сама способна отстоять свои интересы, что я взрослая и если захочу переспать с мужиком, то это мое дело.

Она фыркнула:

– Это не ты, Ханна. Я знаю тебя лучше всех.

– Меня зовут Декс, – отрезала я и за тот день и два последующих больше ни слова ей не сказала. Какой бы взрослой я себя ни считала, молчание по-прежнему оставалось лучшим оружием в моем арсенале.

Должно быть, я казалась ей смешной. Во всяком случае, не менее смешной, чем казался мне отец, который подбадривал меня за спиной матери и совершал периодические лобовые атаки, напоминая ей об их общем постхипповском прошлом и туманно рассуждая о благих целях и крайних мерах, но всегда быстро сникал, в результате чего становилось еще хуже.

– Феминистская политика волнует ее не больше твоего, Джимми, – услышала я однажды ее реплику, когда устала ковыряться в пригоревшем мясном рулете и вернулась к себе в комнату. – Она просто потеряла голову. Уж тебе-то такое чувство знакомо.

Она отключила телефон в моей комнате и мониторила аппараты, стоявшие внизу.

– Нет, Ханна не может подойти к телефону, – сказала она однажды утром в воскресенье. – Пожалуйста, перестаньте сюда звонить.

Лэйси, я знала, звонить не перестанет.

Она не смирится с нашей разлукой.