Была в тот год такая фишка: самые белые из парней прикидывались черными, говорили на нелепом жаргоне, носили полуспущенные штаны, как рэперы, которых они видели по телику. А собирались они туда же, куда и я, и надо было мне понять намек, снова оседлать своего железного коня и мчаться обратно домой, но вместо этого я вытащила из сумки бутылку из-под воды и прикончила скотч. Я же малолетняя правонарушительница, напомнила я себе. За мной приходили копы. Я смылась из-под домашнего ареста (пусть и с папенькиного благословения, но кому какое дело), и я опасна. Не Лэйси. Я.
Чем больше я пьянела, тем легче мне верилось.
Это был бы красивейший дом, который я видела, не будь он таким очевидно брошенным. И похоже, брошенным в спешке; кушетки, столы и пледы, несмотря на множество тел, развалившихся на оставшейся мебели или извивающихся под плохую музыку на грязном ковре, придавали общей картине некое сходство с Помпеями. Дом рассказывал свою историю: здесь кто-то жил, и вот однажды дал стрекача, бросив чайную ложку и утреннюю газету, – выскочил за дверь и бежал без остановки, пока не удалился на безопасное расстояние от того, что его здесь ждало. От чего-то ужасного.
Никки Драммонд стояла в прихожей, точно владелица поместья, точно и впрямь была хозяйкой вечеринки, а не формальной устроительницей.
– Серьезно? Ханна Декстер почтила нас своим присутствием?
– Серьезно. Почтила.
– Я думала, тебя отослали в военное училище. Или по крайней мере посадили под замок.
– Видимо, разрушить мою жизнь оказалось труднее, чем ты думала.
– Уверена, ты и сама отлично справишься.
Я была еще недостаточно пьяна, чтобы плюнуть ей в рожу прямо сейчас, поэтому сказала:
– А ты поаккуратнее, – не ей, но качку, увивашемуся вокруг ее, Марко Спеку, который был тенью Крэйга Эллисона, а теперь явно метил на его место. – Последнему ее парню пришлось пустить себе пулю в лоб, чтобы от нее избавиться.
Марко посмотрел меня, как на мелюзгу, которая внезапно пнула Никки:
– Господи, Декстер! Это было жестоко.
Я чувствовала себя жестокой.
Никки по-прежнему не была трезвенницей. Она улыбнулась и протянула мне стопку, которую я без колебаний приняла, сочтя, что теперь, возможно, мы квиты. Когда она подтолкнула ко мне Марко, заявив, что мы заслуживаем друг друга, и если я желаю опозориться, флаг мне в руки, а он сказал, что едва узнал меня с такими буферами, а дальше – «ого, чувиха» – я одной рукой погладила ложбинку между грудей, а другую вложила в его руку, потому что Никки наблюдала за нами, и Лэйси, возможно, сказала бы: «Не будь как они», но еще она сказала бы: «Тоже мне проблема», и «Чего ты мнешься», и «Да не носись ты так с этой девственностью», и вообще, Лэйси здесь не было. Выпивка отдавала лимоном, сахаром и огнем. Марко отдавал арахисом. Он дышал мне в ухо, как дышал сегодняшний вечерний ветер или как свистит летний воздух, когда бежишь вниз по прибрежному холму. Как будто говорил: решайся. У нас под ногами хрустело битое стекло, все вокруг было грязное, липкое и пахло сексом, тем сексом, каким я его себе представляла: табачный дым, высохшее пиво, гнилые фрукты. Гремела музыка, какой-то хардкор-рэп, громко и настойчиво; вокруг была толпа незнакомцев, которые занимались тем, чем занимаются в темноте незнакомцы. Марко присосался к моей шее. Руки Марко были у меня в руках, потом в трусиках, Марко прижимался ко мне, грудь к груди, пах к паху, что походило на танец, я ощущала его тяжесть и уже почти верила, что сумею сделать это сама, без Лэйси, сумею стать такой, как требует неоновая ночь, ворвусь в ее пульсирующую, живую и трепещущую середину.
– Какого хрена ты делаешь?
Я решила, что слышу ее голос у себя в голове, и громко произнесла:
– Заткнись, Лэйси.
– Ни за что.
Голос был не в голове. Это была Лэйси. Подойдя ко мне со спины, она схватила меня за талию, отодрала от Марко и его горячего пота, протолкнула сквозь толпу, вверх по лестнице, в детскую, откуда давно исчез ребенок, лишь с ободранных обоев печально взирали звери в клетках.
– Какого хрена, Декс?
Наряд не для вечеринки. Белая майка-алкоголичка и спортивные шорты. Вообще никакой не наряд. Ни макияжа, ни ботинок. Это удивляло больше всего. Лэйси в кедах.
– А я и не знала, что у тебя есть кеды, – пробормотала я.
– Ты что,
– Начала без тебя.
Дальше я обнимала ее, обнимала и лепетала, какая она дрянь, что подвела меня, но вот она здесь, в кедах или без них, «а теперь – дискотека», – сказала я, пропела, схватила ее за запястья и замахала ее руками в воздухе.
Она встряхнула меня:
– Соберись, Декс. Что за хрень у тебя в башке?
– Тебе нравится, когда я пью.
– Мне нравится, когда ты пьешь со мной. Когда я могу за тобой присмотреть.
– Ты опоздала, – заметила я, и мы отцепились друг от друга. – И мы договорились встретиться не здесь.
– А ты целовалась взасос с Марко Спеком. Мы обе накосячили.
– Лэйси! Лэ-э-э-эйси! Расслабься. Давай спустимся на вечеринку.
– У меня, блин, есть разговор.
– Точно. Месть, – сказала я. – Воздаяние. В стиле Монте-Кристо. Выкладывай. Что придумала?
– Что?
