Мне пришлось уехать. Тут нет моей вины. Тебе следовало больше доверять мне, следовало понять, что я найду способ вернуться за тобой. Я всегда буду возвращаться за тобой.
Наша история все равно закончится счастливо. Непременно. Мы сбежим из Батл-Крика, сядем в машину – только нас и видели. Махнем на Запад, в землю обетованную. Я разрисую стены нашей квартиры. А ты будешь пришпиливать к ним страницы своего романа и письма с отказами издателей, когда они начнут приходить, а они начнут, ибо триумфу должна предшествовать борьба, а удовольствию – боль, таков порядок. Наши комнаты будут освещаться парафиновыми лампами и рождественскими гирляндами. В нашей жизни будет свет. Сознание будет расширяться, мозги развиваться, и прекрасные юноши во фланелевых рубашках будут изображать «снежных ангелов» на полу нашей квартиры и писать на потолке любовные письма черным лаком и красной помадой. Мы станем их музами, они будут бренчать на гитарах и тихонько напевать свои мелодии у нас под окнами, взывая к нам с сладкозвучными песнями сирен: «Сойди, приди, пойдем со мной». А мы высунемся из своей башни, свесим длинные, как у Рапунцель, косы, и будем смеяться над ними, потому что нас никто не разлучит.
Ты говорила, что не было никакого «до Лэйси», что ты стала собой, только встретив меня.
Теперь я говорю: «после Декс» не будет никакой Лэйси.
Нет больше ни Лэйси, ни Декс. Только Декс-и-Лэйси, ныне и присно.
Не забывай ту ночь, когда мы плыли на волнах музыки; не забывай тот душный летний ад, ты в своем кошмаре, я – в своем; два тела в разных темницах, но одна душа, одна мечта, одна боль.
Когда-нибудь мы снова будем танцевать в океане. Мы покорим Скалистые горы и проткнем кулаком облака. Мы вырежем свои имена на теле прерии, научимся управлять сном и тогда, закрывая глаза, сможем прыгнуть с небоскреба и полететь.
Я держу свои обещания, Декс. У нашей истории непременно будет счастливый конец.
Мать Лэйси надеялась, что на этот раз все должно получиться по-другому. Разумеется, по-другому должно было получиться и в прошлые разы. Должно было. Должно. Беременность, материнство, мать-его-так чудо новой жизни и счастье привести в этот забытый богом мир дитя – нескончаемые «должно быть».
Ты должна быть здоровой и послушной. Ты не должна пить, курить, нюхать, ширяться, а еще Господь запрещает есть поганый непастеризованный сыр. Ты должна быть свиноматкой, но не слишком большой. Должна держать руки на животе, ожидая пинков, должна заниматься сексом, но не очень часто и не слишком увлеченно, чтобы малыш не почувствовал, что его мать шлюха. А кроме того, ты должна быть
И порой, особенно поначалу, мать Лэйси, можно сказать, бывала счастлива.
Тогда, темными ночами, принимая ударную волну музыки, идущую со сцены, чувствуя ее внутри, где ребенок отчаянно вертелся и пинался, будто хотел вылезти наружу и принять участие в действе, окруженная потными, извивающимися, орущими людьми, она со всей возможной силой ощущала его, это ликующее «да», то самое «да», которое она впервые почувствовала, сбежав из клиники, и изредка чувствовала потом, когда прошли все сроки. В те месяцы она посещала все концерты, какие только могла, – Спрингстин, Лэнс Ларсен, Quiet Riot, – начесывала челку, натягивала на огромный живот рубашку или, уже к концу, даже не пыталась его прятать, выставляя напоказ сверкающую от пота натянутую кожу, потому что фиг с ним, она теперь замужняя женщина, практически по Господнему завету – плодитесь и размножайтесь; и там, в темноте, оглушенная ритмами, ослепленная огнями, на вибрирующем полу, она чувствовала, что внутри нее – живое существо, что так и надо, что оно наделяет их обоих могуществом. Была в той музыке, в тех ночах, в их горячей крови какая-то магия. И Лэйси никогда этого не понять, не говоря уже о том, чтобы сказать спасибо, с ее-то претенциозными альбомами и вечно задранным носом. Ей никогда не понять, что и она сама появилась благодаря таким ночам, таким группам и песням, и к черту сперматозоиды и яйцеклетки, к черту биологию, к черту перепих, она была зачата в темном месиве трясущихся тел и безумной музыки, дитя черной магии, порожденной жаром, грохотом и похотью. Само собой, она стала именно такой, какой стала, и не могла быть другой.
