Лэйси не одобряла чтения, которое, по ее словам, нас не стоило. Мы должны проводить время за развивающими ум занятиями, говорила она. Наша миссия, и мы обязаны ее принять, – исследование природы вещей. Основ. Вместе мы штудировали Ницше и Канта, делая вид, что всё понимаем, а иногда почти понимая. Мы читали вслух Беккета и ждали Годо[39]. Лэйси выучила наизусть первые шесть строф «Вопля» и любила оглушительно декламировать их над озером, так чтобы голос летел по ветру. «Я видел, как лучшие умы моего поколения пали жертвой безумия…»[40] – орала она, а потом объясняла мне, что Аллен Гинзберг – самый старый из всех мужиков, которых она хотела бы трахнуть. Я ради нее выучила начало и заключительные строки «Полых людей» и шептала их про себя, когда опускалась тьма:
Звучало как обещание.
Без Лэйси я покатилась вниз. Слушала Мег Мюррей, прокрадывалась в гардеробную и зарывалась лицом в мех Аслана. Вытирала пыль и зажигала огонь в Ходячем замке; с помощью полуволшебства превращалась в полуневидимку, пила чай с Болванщиком, сражалась с Капитаном Крюком, а время от времени даже обнималась с Плюшевым Кроликом. Я была незнакомкой в чужой стране, сиротой, брошенной, найденной и спасенной, – а потом я закрывала книгу и снова начинала тонуть.
«Дорогая Лэйси, – писала я в письмах к ней, которые на всякий случай прятала в старой коробке из-под свитера. Выводила своим ужасным почерком, размазывая чернила, не расплывшиеся под необроненными слезами: – Мне очень жаль. Если бы я знала. Если бы ты знала. Пожалуйста, вернись».
В последнее воскресенье июля, чувствуя себя хрупкой и измученной, понимая, что она не придет спасти меня, но все же надеясь, я наконец выбралась из дома. Всего кружок по кварталу на велосипеде, который отец, не сказав ни слова, заново собрал из того, что осталось после вечеринки. Солнце приятно грело. В воздухе приятно пахло травой и летом. В ушах приятно шумел ветер, издавая свист, который слышишь только при езде. В детстве катание на велосипеде всегда становилось приключением, за мной гнались негодяи, я преодолевала горный перевал, где меня наверняка ждали чудеса. Сам велосипед казался мне тогда чудом; не считая книг, только ему удавалось унести меня в далекие края. Но то была детская логика, игнорировавшая простейшие законы физики. Не важно, с какой скоростью крутишь педали, если ездить по кругу. Велосипед неизменно привозил меня обратно к дому.
Папа курил на ступенях крыльца – он начал курить в июне. Из-за сигарет дом стал пахнуть как чужой.
Я бросила велик на лужайке, а папа потушил окурок о цементную ступеньку и позвал меня:
– Ханна!
– Что?
– Ничего. Просто… я рад, что ты вышла.
– Лучше не привыкай. – Я постаралась воспроизвести оборонительную интонацию Лэйси «не учи меня жить».
Он закурил новую сигарету. Смолит без перерыва. И сидит дома в разгар рабочего дня. Видимо, со дня на день его опять уволят, а может, он уже ушел и боится признаться. Раньше мы вместе хранили такие тайны. Раньше я считала это романтичным: своего рода донкихотство, убежденность в том, что настоящее – только пролог некоего звездно-сияющего будущего. Но сейчас он казался жалким. Лэйси сказала бы, что я начинаю походить на свою мать.
– Мне надо тебе кое-что сказать, – проговорил отец.
– Валяй.
– Вряд ли она вернется. Лэйси. И не думай, что она уехала из-за тебя.
Лэйси больше нет, а он все еще пытается предъявлять права на ее частицу.
– У нее дома что-то случилось, – пояснил он.
Когда я спросила, почему ему так кажется и с чего он решил, будто знает больше меня, он признался (тон был именно как у признания, бравада пополам с виной):
– Она приходила сюда тем вечером. Перед отъездом.
Все вокруг словно замерло.
– Что ты ей сказал?
– Ей нужно было с кем-то поговорить, – ответил он. – Мы с ней иногда беседовали.
Они
«Что за херня, – сказала бы прежняя Декс, та Декс, у которой была Лэйси. – О какой херне вы могли беседовать, что за хрень у тебя в голове, что за хрень ты натворил».
«Она моя», – сказала бы Декс, и ее не терзали бы сомнения.
– У твоей подруги были кое-какие проблемы, – заметил он.
– Проблемы есть у всех.
– Ты не все про нее знаешь, детка.
– Что ты ей сказал? – повторила я. – Что ты ей такого сказал, из-за чего она уехала?
«Уехала без меня», – подразумевала я.
– Насколько мне известно, у нее дома что-то случилось, и она очень расстроилась. Не хотела туда возвращаться.
– Но ты ее заставил. – Голос у меня звучал ровно, лицо оставалось невозмутимым; он не понимал, что означали его слова. Не понимал, что сжигает дотла нашу с ним близость.
– Нет, я…
– То есть посоветовал не возвращаться?
– Нет…
– Так
– Вряд ли мы сумели бы ее остановить. Человек должен захотеть, чтобы ему помогли.
– Она не принадлежала тебе.
Есть вещи, которых не стоит говорить.
– Она и тебе не принадлежала, детка. Но, может быть, теперь все вернется на круги своя. Все станет по-прежнему.
