Если бы только они могли навсегда остаться единым целым, все было бы чудесно. Ее было так легко любить – крошечный комочек, плотно сидящий в своем гнездышке. Мать Лэйси с легким сердцем простила бы всякую склонность к паразитированию, добровольно отдала бы все свои питательные вещества и кровь, лишь бы Лэйси осталась внутри, лишь бы черная магия тех ночей не заканчивалась.
Но нет.
Закончилась.
Младенца не потащишь в Мэдисон-Сквер-Гарден. Даже дома альбом не послушаешь, то есть не послушаешь целиком, не разбудив ребенка. Орущего. Гадящего. Блюющего. Ребенка, которого отец, ставший твоим мужем только из-за ребенка, так и не смог полюбить. Ребенка, который оставил внутри зияющую дыру, из-за которого ты стала как все, и даже когда ты бросала ее на кого-нибудь и тихонько сбегала, возвращаясь к сцене, к музыке, все было уже не так. Когда слушаешь музыку с ребенком в животе, она звучит совсем по-другому. Осталась пустота, которую музыка уже не могла заполнить, и не твоя вина, что пришлось искать, чем ее заполнить.
Ребенка должно было хватать.
Видимо, с ней что-нибудь не так, думала про себя мать Лэйси, раз после рождения ребенка ей вечно чего-то не хватает.
Она любила Лэйси. Тут ничего не поделаешь. Биология, с которой не поспоришь. Она бы отключила ее, если бы могла. Она пыталась.
Можно любить что-то и все равно понимать, что оно разрушило тебе жизнь. Можно любить что-то маленькое, розовое, беспомощное, так уютно устроившееся на руках, и все равно захочется разрыдаться и вернуть его или сжать его беспомощные губки и крошечные ноздри, пока оно не перестанет биться. Можно любить что-то и все равно с такой силой ощущать этот удушающий импульс, что бороться с ним придется всю оставшуюся жизнь, даже когда беспомощное существо вырастет и сможет заботиться о себе само. Можно любить что-то и все равно ненавидеть его за то, что оно сделало из тебя человека, способного на такие чувства, потому что ты не должна быть чудовищем.
На этот раз все должно было получиться по-другому. Она страстно желала, чтобы на этот раз получилось по-другому. Джеймс был живым воплощением слова «должно», и он должен был помочь ей стать такой же.
Она превратится в картинку из журнала, хоть сейчас в телерекламу. Она будет носить фартуки, мыть посуду, молиться и искупать вину, она будет Донной Рид[36]. Не будет выпивать больше одной порции. Будет любить этого мужчину с его зачесом на лысине и полиэстеровыми трусами. Любить за то, что он знает, как нужно жить, и учит ее этому. Она найдет в себе силы принять то, чего не может изменить. Она не подвергнет плод чрева своего воздействию дьявольской музыки, не будет отплясывать в темноте под вспышками огней и разгневанными небесами. Будет не наслаждаться сексом, но заниматься им, как предписывает супружеский долг. Она будет вырезать купоны. Наряжаться перед походом в церковь. Стараться. Она прекратит пить. Прекратит пить. Прекратит.
Она дала все эти обещания, и Джеймс заверил ее, что в случае их выполнения она должна была стать счастливой, а она не стала счастливой.
Она не пила, не курила, не танцевала. Она клала руки на живот и сияла, и все-таки, когда родился ребенок с чудесными крохотными пальчиками на ручках и ножках и маленьким пенисом, она опять возненавидела его за то, что он отделился от нее, и хотела от него отказаться. Она слишком сильно его любила и ненавидела за свою любовь, а он был такой же сердитый, противный и надоедливый, как когда-то Лэйси, но на сей раз она рожала его по своей воле. Винить было некого.
Возможно, матери Лэйси не следовало становиться матерью. По-видимому, некоторые не созданы для материнства. Но было слишком поздно. Плохие матери бросают своих детей, а она должна быть хорошей матерью, поэтому смирилась. И если иногда она рыдала, напивалась или представляла, как кастрирует спящего ребенка и засунет яички ему в горло, пока он не заткнется навеки, значит, такова цена материнства. Самая выгодная цена. А иной раз она просыпалась и клялась себе: «Я стану лучше». И в некоторые дни у нее получалось.
Лэйси исчезла.
Лэйси исчезла, и я осталась одна.
Лэйси никогда не уехала бы без меня, но она уехала. Оставила меня один на один с остальными.
С тем, что я натворила.
Если бы я занималась сексом (или если бы сексом занимались со мной, как я предпочитала думать, избегая более точных определений), я бы знала. Вот что я себе говорила и чему пыталась верить. Что бы ни провалилось в черную дыру памяти, но точно не это. Зато все остальное провалилось. Все, о чем шептались вокруг. Девчонка, которая разорвала на себе рубашку и танцевала на столе. Девчонка, которая щупала парней сквозь джинсы и изрыгала непристойности вроде «твердый как скала» и «воткни его в меня», которая говорила «член», «киска» и «полижи мою щелку».
