Удивительно, что я оказалась способна на такое. У нас в подвале хранилась коробка с фигурными детальками от разных пазлов, которые совершенно не подходили друг к другу. Это я и есть. Портрет работы Пикассо. Хаотичный набор элементов.
Лэйси знала бы, как расставить их по местам. Лэйси дала мне имя. Лэйси дала мне определение: вот кто ты, вот кем ты должна быть.
Она бы знала, но она исчезла.
Если бы не Лэйси, я не пошла бы на вечеринку; если бы не Лэйси, я не разозлилась бы и не напилась; если бы не Лэйси, я бы убереглась. Осталась невидимкой.
Я ее ненавидела. И любила. Я не хотела ее видеть и в то же время мечтала о ее возвращении. Так я теперь и жила: меж двух огней. Пытаясь найти баланс.
Я окопалась у себя в комнате. На безопасной территории. Моя комната: четыре с половиной на четыре метра, бежевая от пола до потолка. Полутораспальная кровать и белье с Шарлоттой-земляничкой: с точки зрения моей матери, постельное белье стоит немалых денег, а «слишком детское» – это всего лишь вопрос вкуса. Окна со ставнями, после полудня пропускавшими полоски света, и большое, в полный рост, мутное зеркало, где все напоминало о Лэйси: заткнутые за раму мятые открытки из Парижа, Калифорнии, Стамбула, написанные давно умершими людьми и выуженные из коробок на дворовых распродажах; глубокомысленные правила глубоких мыслителей, которые Лэйси вывела безжалостным черным маркером; вырезка с Куртом (чтобы угодить Лэйси) в бабушкиной вязаной кофте, гармонирующей с цветом его глаз, и на самом почетном месте – фотоколлаж Декс-и-Лэйси, не запечатлевший ни одного важного момента, потому что таковые мы переживали наедине друг с другом и снимать нас было некому. Письменный стол из ДСП со светящимися в темноте наклейками-звездочками, которые я отскребала три года, но так и не смогла отодрать. Стопки книг до потолка, прислоненные к бежевым обоям; извлечение из стопки нужного тома превращалось в целое приключение с восхождением, спуском или аккуратным вытягиванием книжки из середины стопки – дженга[38] для великанов. В углу – небольшой прямоугольный стол с аккуратно разложенными на нем контрольными работами (неудачными) и табелем с оценками («неудовлетворительно»), а под ними – сохраненные для некоего воображаемого позорного памятного альбома два выпуска местной газеты, один – с письмом редактору, где рассказывалась история «извращенки», вырубившейся после отвязной вечеринки, другой – воскресный выпуск с передовицей, автор которой укрылся за анонимным, но всеведущим «мы»: «мы полагаем, что девушки в этом городе отбились от рук», «мы полагаем, что современная музыка, телевидение, наркотики, секс, атеизм и ценности хиппи разлагают нашу молодежь», «мы полагаем, что девица виновна не меньше, чем ее нездоровое окружение и чересчур снисходительные родители», «мы не можем ее винить», но «мы не можем позволить оправдывать ее», из чего следовало, что «она должна послужить нам символом и предостережением» и «мы, жители Батл-Крика, родители, учителя, прихожане и благонамеренная общественность, должны сделать все от нас зависящее».
Я позвонила ей среди ночи, когда родители уснули. Безрезультатно. Нет, сказала ее мать, она не знает, где Лэйси. Нет, не надо больше сюда звонить.
Моя мать постоянно злилась. Не на меня, говорила она. Или не только на меня.
– Мне все равно, что болтают, – сказал папа, встав в дверях моей комнаты несколько дней спустя, и я могу ошибаться, но раньше он никогда не стоял так, словно дрессировщик на входе в клетку, настороженно ожидая, не шевельнется ли дикий зверь. – Ты всегда будешь хорошей девочкой. Может, без Лэйси… все образуется.
Без Лэйси я не способна быть диким зверем, вот что он хотел сказать. Когда у меня была Лэйси, она отчасти была и у него, и он больше любил меня за те качества, которые она видела во мне. Теперь, когда она уехала, он надеялся, что я стану прежней. Хорошей девочкой, его хорошей девочкой, скучной, но приличной. Приличной, но скучной. Он должен был этого хотеть.
Теперь мы стали полными противоположностями.
Ночами я пыталась мечтать о нашей жизни в Сиэтле, но у меня не получалось. Сиэтл стал призраком, а Лэйси – героиней одной из моих книжек. Я слушала Nirvana и выискивала в текстах песен зашифрованные сообщения. Я ждала; я плакала. Я не вспоминала вечеринку не вспоминала вечеринку не вспоминала вечеринку.
Я пыталась не утонуть. Иногда мне удавалось всплыть на поверхность и сделать глоток воздуха из книги; пока я читала, я могла дышать.
