Она явилась в школу с ног до головы в черном, с серебряным пятиугольником на шее и нарисованной под глазом кровавой слезой. Мы не разговаривали. К обеду слухи воплотились в непреложный факт: Лэйси Шамплейн поклоняется дьяволу. Лэйси и Сатана на быстром наборе друг у друга. Лэйси пробралась в кабинет миссис Грир и перевернула висевший там против правил крест вверх ногами. Лэйси впала в транс на софтбольном поле и начала «говорить иными языками»[56]. Лэйси ежедневно участвует в оргиях с Джесси Горином и его шайкой в Мусорном Ряду. Лэйси пьет на завтрак свиную кровь; Лэйси держит в кармане отрубленную кроличью лапу на удачу; Лэйси вступила в секту смерти, где творят невообразимые вещи с маленькими детьми и поливают освященную землю кровью девственниц.
– Она просто отчаянно жаждет внимания, – сказала мне вечером по телефону Никки. –
Никки была единственной, кто не поинтересовался моим мнением насчет перемен в Лэйси. Те, кто не замечал меня со средней школы, теперь приставали ко мне в коридорах, требуя сказать, в чем дело, и правда ли Лэйси способна обратить на своих врагов гнев Сатаны, и что по этому поводу думаю я. Мне это нравилось.
Мама периодически спрашивала, почему Лэйси больше к нам не заходит, но я обычно бурчала, что она занята, надеясь, что разговоры сойдут на нет. В мамином голосе по любому поводу слышалось осуждение. Мне не надо было связываться с Лэйси, а теперь, оказывается, не надо было порывать с ней.
Отец был настойчивее, он говорил: что бы она ни натворила, я должна простить ее, иначе буду жалеть, а я гадала, с чего он решил, будто это она во всем виновата. Вопросов я не задавала. Так мы теперь и общались: отец что-то внушал мне, а я молчала, как немая. Я даже не помнила, за что так злюсь на него. За то, что он многое скрывал; за то, что помог мне; за то, что в некотором, не поддающемся определению смысле забрал у меня Лэйси, и теперь, когда она вернулась, это представлялось даже бо́льшим грехом. За то, что ему не нравилась Ханна, которой я отныне стала, а притворяться он не мог.
Не скучаешь по ней, спрашивал он, и я, разумеется, скучала, а он подразумевал еще и: не скучаешь по мне, и по нему я тоже, разумеется, скучала. Но безопаснее быть немой, как теперь. Быть Ханной. Папа и Лэйси, они никогда не понимали, почему это так важно – безопасность.
Они не знали, каково это: проснуться на сырой земле оттого, что незнакомец тычет тебе в живот носком ботинка, обнаружить у себя на теле надписи, в которых названо твое тайное «я». Им не приходилось оттирать эти надписи в ду́ше, представляя, как чернила въедаются в кожу и невидимые клейма оставляют вечные следы. Они не знали, каково это: не помнить.
Никки говорила, что ушла еще до завершения вечеринки и не может восполнить пробелы в моей памяти. Говорила, что все это ерунда, что не надо париться, что случившееся «в реальности» такой же пшик, как «реальность» любого из нас. Расскажи себе историю, говорила она. Придумай легенду, заново создай себя из тех сказок, которые тебе нравятся.
Мне нравилась простота. Сказка без драконов, без загадок, без страшной ведьмы в чаще леса. Скучная история про девочку, которая отказалась от приключений и осталась дома смотреть телевизор.
Теперь, снова сделавшись Ханной, я крутилась после ужина на кухне, чтобы помочь маме с посудой или приготовить на завтра запеканку. Ты меня балуешь, говорила она, и я улыбалась фальшивой улыбкой, мечтая превратить ее в настоящую, зная, что не должна проявлять холодную рассудительность и физическое отторжение, когда мама приближается ко мне на расстояние вытянутой руки. Мы ополаскивали и вытирали тарелки, я притворно интересовалась делами окружающих: кто жалуется на мужа, кто с кем не разговаривает, кто угрожает сорвать с соседнего дома все рождественские украшения, если в этом году они опять будут напоминать уродливые рекламы в стиле Лас-Вегаса. Она грузила меня своими скучными офисными заботами, советовалась, что делать с идиоткой из приемной, которая вечно лишает ее обеденного перерыва. Иногда мама жаловалась на отца, хотя прикидывалась, что это вовсе не жалобы, а праздные размышления, например: «Интересно, придется ли отцу по душе новая работа и задержится ли он на ней подольше», или: «Интересно, удосужится отец все-таки прочистить водосточный желоб, как обещал». Она была права насчет него, и я не могла взять в толк, почему до сих пор воздерживаюсь от единственно возможных ответов, которые напрашивались сами собой: «Может, если ты прекратишь все время к нему придираться, он перестанет тебя ненавидеть; может, он пьет, чтобы заглушить звук твоего голоса. Может, ты столько раз называла его неудачником, что он и сам в это поверил».
Пить он стал меньше, зато курил больше. Он сделался счастливее. Перестал жаловаться на кинотеатр, даже взял несколько дополнительных смен, в основном ночных. Я подслушала, как мать шутила по телефону, что у него, наверное, роман.
