На неделе, во время ужина с лазаньей, которую папа ни с того ни с сего приготовил, он сообщил, что подумывает снова собрать рок-группу.
Мать рассмеялась.
– Да ладно тебе, Джимми, – сказала она, когда он надулся. – Прости, но если у тебя начинается кризис среднего возраста, неужели обязательно следовать клише?
– А ты что думаешь, детка? – спросил он у меня, словно забыв, что мы уже не те, что раньше, и на мою поддержку не стоит рассчитывать. – Как по-твоему, круто будет, если твой старик превратится в рок-звезду?
Я подумала: скорее наоборот. Она вызывала жалость, эта картина, как папа вечерами в гараже, нацепив драную футболку и бандану, играет какого-нибудь неизбежного печального Спрингстина. Вслух я этого не сказала. Я вообще ничего не сказала, и он, должно быть, меня понял.
Начали происходить странные вещи. То есть даже более странные, чем Лэйси, распростертая ниц перед дьяволом. Более странные, чем мое появление в школе в одолженной джинсовой жилетке и нежно-голубой «крестьянской» юбке с кружевной оборкой. Я скучала по фланелевым рубашкам, по «мартинсам».
Я скучала по Декс.
Декс не могла существовать без Лэйси – но Лэйси без Декс непостижимым образом держалась молодцом. Как будто, потеряв меня, она ничего не потеряла. Как будто она не страдала.
Будь такое возможно, я пожелала бы, чтобы ее не было, – чтобы она никогда не существовала. Вместо этого я ходила по коридору мимо ее шкафчика и ее класса, когда она не прогуливала уроки. Чем чаще я ее видела, тем меньше страдала при встрече, пока и вовсе не перестала ощущать боль. Может, именно поэтому я не могла держаться от нее подальше.
Казалось, мы с ней единственные настоящие люди в здании, а то и в мире. Что нас окружают автоматы, подобия живых организмов, которые дышат, шевелятся и изредка издают невразумительные звуки, как взрослые в комиксах про Чарли Брауна, но существуют исключительно для нашего развлечения. Бедняги, они ни о чем и не подозревали. Они-то считали, что это Лэйси существует для их развлечения. Я наблюдала за тем, как они наблюдают за ней. За ней я тоже наблюдала. Я видела, как она превращает нашу шутку в свою религию, как ускользает через запасной выход на парковку с Марком и Диланом, как порой проводит языком по губам после обветренных губ Джесси, но я не могла наблюдать за ней постоянно, поэтому мне не удалось увидеть своими глазами, как она обошлась с Ники Кантор, вторым лицом из команды Никки. Во всяком случае, большинство считало, что это сделала Лэйси. Большинство не может ошибаться. Его мнение становится правдой.
Общеизвестно, что Ники Кантор первой из девочек нашего класса занималась сексом (или, по крайней мере, призналась в этом). В тринадцать лет она ненадолго пересеклась с Джимом Бичем, который двигался по шкале популярности в противоположном направлении (ныне Ники всякий раз получала пост правой руки Никки Драммонд, когда той надоедала Мелани Херман, тогда как Джим ходил в школу в плаще и от него несло беконом). Ники и Лэйси занимались математикой в классе для отстающих выпускников, все еще корпевших над делением в столбик: Лэйси – потому что не утруждала себя посещениями, а Ники – потому что не могла запомнить даже собственный телефонный номер. Ее умственной энергии, насколько я могла судить, хватало лишь на взбивание челки, подсчет калорий (несомненно, на пальцах), оральное удовлетворение Джереми Деннера и приставание к людям с рассказами о своих кокер-спаниелях, которые обязательно взяли бы приз на собачьей выставке, если бы не их хвосты, крючковатые, как ее нос до операции.
Более чем странно: Лэйси целую неделю сидела, буравя Ники взглядом с другого конца класса, и в шевелении ее губ угадывалось некое бессловесное непрекращающееся песнопение. «Проклинаю ее», – отвечала она всякий раз, когда ее спрашивали, чем она занимается. Словно и без того понятно.
И поясняла интересующимся: «Потому что Он так велел».
Даже сама Ники Кантор уверяла, что находит ее поведение забавным, пока наконец не сломалась под тяжестью взгляда Лэйси, выбежала из класса и целую неделю не показывалась в школе. Говорили, что ее одолела какая-то таинственная хворь. Беспрестанная рвота и обезвоживание. Когда Ники вернулась, оказалось, что она сбросила четыре килограмма и стала на несколько оттенков бледнее. Она перевелась в другой класс математики.
– Пищевое отравление, – на следующий вечер сообщила мне по телефону Никки. – Совпадение.
