Лэйси попытались направить к школьному психологу, и после того как она якобы просидела всю беседу в зловещем молчании, беззвучно проговаривая заклинания одними губами и вынудив доктора уйти домой раньше времени с подозрительной мигренью, к нему же направили меня. Поскольку кабинета у него не было, мы встретились в пустом спортзале, перетащив два металлических складных стула под одно из баскетбольных колец. Пахло ваксой и мальчишеским потом, от доктора Джилла, на розовой рубашке которого проступили влажные пятна, исходил легкий аромат мази от кашля.
– Мне сказали, что вы очень близки с Лэйси Шамплейн, – начал он. Он не отличался экстраординарным уродством диккенсовского персонажа, которое пришлось бы мне по душе, но имел отталкивающую внешность типичного мужчины средних лет: отвислый подбородок, брюшко над ремнем из искусственной кожи, жирная, похожая на женскую, грудь под клетчатой рубашкой. – Как по-вашему, чего она добивается?
Я пожала плечами.
– Такое ощущение, что она слегка… не в себе? – продолжал он. – Вам так не кажется?
– Разве вы имеете право обсуждать со мной проблемы других людей? Это же незаконно, я не ошибаюсь?
– У вас есть собственные проблемы, которые вы хотели бы обсудить? Я знаю, что последний год был для вас трудным…
Я представила, как заполняю пробелы в его знаниях. Выбалтываю свои секреты, бросая их один за другим к его ногам. Лэйси. Никки. Папа. Вечеринка. Мое тело. Мой зверь. Если бы тайны не отягощали меня, я, чего доброго, взлетела бы.
– С чего вы взяли? – поинтересовалась я.
– Ваши учителя сообщили, что в последние месяцы ваше поведение отличалось некоторой нестабильностью, а еще тот… э… инцидент весной.
Мне почти захотелось, чтобы он рассказал о нем.
– В вашем возрасте естественно стремиться к новому опыту, примерять на себя новые личности. Но когда ученица за столь краткий период претерпевает столь радикальные трансформации, то…
…То это неестественно, а значит, были причины. Впереди ждут печальные последствия, потому что нельзя столь кардинально менять свою личность. Особенно если под маской остаешься прежней, сохраняя врожденные качества. Если форма соответствует содержанию, то всё в порядке. Но если, как желе, готов принять любую форму, дело плохо.
– Ну и что? – спросила я.
– Ну, в таких случаях мы обязаны спросить, не ведет ли ученица борьбу за самоопределение и очерчивание границ своей индивидуальности, и не представляет ли эта борьба для нее угрозу.
– Я не наркоманка. Я даже не употребляю.
– Речь не обязательно про наркотики. Или про секс.
Господи боже мой, подумала я, вот только не надо про секс. Доктор Джилл был такой основательный, такой
– Ханна, ваша подруга Лэйси когда-нибудь пыталась вовлечь вас в какие-либо…
– Ритуалы?
– Действия, показавшиеся вам странными? Возможно, с участием животных. Или… – он понизил голос до непристойного шепота, – …детей?
И тогда я ощутила его – то искушение, которому она уступила. Сузить глаза, сделать голос холодным, как у Лэйси, и сказать: ну, было время, когда мы приносили в жертву козлов и заставляли детей пить их кровь… Это считается странным? Сунуть его мордой в собственные похотливые желания и наблюдать, как он будет жрать.
Никки учила лучше: чем больше им поддашься, тем больше они выиграют.
– Ничего такого, – сказала я. Вежливая, сдержанная, послушная Ханна Декстер. Заслуживающая не больше внимания, чем миска с овсянкой. – Можно вернуться в класс?
– Ханна, ты с ней говорила? – В вопросе слышалось материнское беспокойство, но вместе с тем и осуждение. Снова я упала в маминых глазах.
Я пожала плечами.
– Ты не думаешь, что, может быть, стоит? Не знаю, что между вами произошло…
– Вот тебе и первая зацепка.
Обычно этого хватало, чтобы вывести ее из себя, вынудить к спору о моем высокомерии и спастись бегством в свою комнату. Но не на этот раз.
– Все же она твоя подруга. Тебе не кажется, что ты обязана проявить немного чуткости?
– Охренеть, – произнесла я себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала.
– Что?
Теперь я проговорила четко и громко:
– О-хре-неть.
– Ханна! Следи за языком.
– Просто прелесть: когда я в ней нуждалась, Лэйси считалась чуть ли не дьяволом. А теперь, когда она в буквальном смысле поклоняется дьяволу, ты вдруг решила, что в нашей размолвке виновата я. Или мое невнимание. Что я ни сделаю, всё плохо. По определению. Я угадала?
– С чего ты так решила?
Я фыркнула.
– Я не говорю, что тут есть чья-то вина, Ханна. И меньше всего твоя. Просто я беспокоюсь о твоей подруге.
