…Старинный барский дом, светлая горница, две пригожие темноволосые девочки играют на густых медвежьих шкурах на полу.
Бабушка подзывает их и, когда они уютно устраиваются рядом, достает шкатулку. Сестры склоняются над ней. Чудесные украшения из малахита – серьги, бусы и тяжелый перстень с причудливым узором на камне.
Младшая, Варенька, тянется к серьгам, старшая берет бусы.
– Ну а перстень, – говорит бабушка, – достанется той из вас, кто раньше выйдет замуж. Так матушка ваша повелела.
– Стало быть, – произносит Настя нежным голоском, – перстень будет Варенькин. Я в монастырь уйду. А из бус сделаю четки.
Варя смеется – монастырь, виданное ли дело.
А вот поди ж ты, все сбылось. Повзрослели сестры, бабушка отвезла их к родне в Москву, и к Настеньке сразу же посватался завидный жених. Она не ответила ни «да» ни «нет», просто исчезла в одну из ночей. Допрашивали дворовых девок, и одна из них призналась, что помогла барышне: та скрылась по своей воле, переодевшись в простую одежду. А еще слышали, как говорила она, что хочет быть не замужней женой, а Невестой Христовой. С трудом нашли Настю в старой обители, куда девушка, сбежав из Москвы, добралась с обозом. Анастасия наотрез отказалась возвращаться домой. Отвергнутый жених подумал-подумал – да посватался к Варе. А Варенька и рада! Она – не старшая сестрица, глупостей не натворит.
Как потом узнала Настя, ставшая в постриге Аркадией, замужеством своим юная Варвара Дмитриевна была очень довольна, хотя мужа не любила, но упивалась его обожанием. Насте еще раньше казалось, что в доставшемся Варе малахитовом перстне скрыта колдовская сила. Давно уже для нее не было тайной, что их с Варей матерью была сама Малахитница – превеликая затейница Хозяйка Медной горы…
Много лет молилась мать Аркадия за сестру, открывала Господу тревогу и печаль. И дождалась. Постаревшая Варвара Дмитриевна приехала в монастырь, смиренно поклонилась почтенной игуменье, а потом по-сестрински обняла, с умиленьем узнавая в ней прежнюю Настеньку.
– Выслушай меня, – попросила. – Хочу как на духу открыть тебе свою душу…
Уже рассвело, когда за дверью послышалось негромкое:
– Молитвами любящих нас, Господи, помилуй нас…
– Аминь, – ответила матушка.
Вошла Катя, бледная и осунувшаяся.
– Что это ты? – встревожилась игуменья. – Плохо спала, Катюша?
– Вовсе не спала. Позвольте, матушка… в грехе хочу покаяться.
«Да какие у тебя грехи», – подумала настоятельница. Вслух не сказала, но Катя как будто прочитала ее мысли.
– Чужую беседу под дверью подслушивать – всегда грех. А я вчера подслушала.
– Вот оно как. Ты присядь, присядь…
Катя скромно примостилась на деревянном стуле возле рабочего стола. На столе – ворох заточенных перьев, массивная бронзовая чернильница, бумаги и объемные книги, среди которых есть и старинные, рукописные…
Матушка не спешила с ответом.
«Так и надо, наверное, – подумалось ей. – Она знает… пускай знает!»
– И что же ты услышала, Катя?
