А город был таким же маленьким и грустным, словно ссутулившимся под осенним дождем. И небо было таким же. Серым было небо и по-осеннему неуютным. Все оставалось на местах, только в этот день резко менялась ее жизнь. Прошлое оставалось на этих улицах, залитых дождем, а будущее… Но об этом она не знала.
Рано утром выехала из Талдома старенькая полуторка. В кузове, тесно прижавшись друг к другу, накрывшись брезентом, сидели Зина Галицына, Клава Тишина, Тоня Большакова и Клава Комолова.
— Прощай, Талдом, прощайте, знакомые с детства улицы, прощай, Дубна. Свидимся ли когда-нибудь?
Старенький грузовик увозил их на запад.
«Ночь», которая не наступила
Так мы и уехали. — Клавдия Ивановна наливает стакан воды.
— А дальше что?
Но дальше она не знает. Их привезли в Москву и направили в разные части. Емельянов забрал с собой Зину на Калининский фронт. Клавдия Ивановна попала туда через неделю после смерти Зины. Потом ее ранило, и она уехала в Талдом. Ничего она не знала и о Емельянове.
Я не стал расспрашивать Клавдию Ивановну о заданиях, которые выполняла Зина. Она о них наверняка не знала. Прочитать о Зининых делах можно было лишь в документах с грифом «секретно», рассказать о них мог лишь один человек — Емельянов. Без Емельянова поиск был мертв. Не было главного- деталей. Даже если бы мне посчастливилось найти документы разведотдела Калининского фронта, они ничего не рассказали бы. Мне, непосвященному человеку, невозможно разобраться в закодированных сводках и полузашифрованных донесениях.
Емельянов был необходим. Только он сумел бы досказать конец этой повести, дорисовать портрет Зины Галициной.
Я знал его фамилию, имя, отчество, знал звание старший политрук. Оставалось только одно — писать письмо в управление кадров Главного политуправления Советской Армии.
Ответ пришел неожиданно быстро. С поистине военной лаконичностью мне сообщили, что бывший старший политрук Емельянов в кадрах Главуправления не числится, нет его и в списках погибших. На письме стояла фамилия сотрудника управления кадров, наводившего справку. Я разыскал его по телефону. Меня очень внимательно выслушали.
— История действительно необычная. — Мой собеседник помолчал с минуту. — Не отчаивайтесь. Помните, в 1943 году был ликвидирован институт военных комиссаров? Мне думается, что Емельянов из старших политруков переаттестован в капитаны. Я вам советую обратиться к начальнику военно-научного управления Министерства обороны генералу Платонову. Он вам непременно поможет.
Через несколько дней меня принял генерал Платонов. Он с большим интересом отнесся к моим поискам.
— Вам нужно поработать в нашем архиве. Одному вам будет трудно. Я вам дам в помощь опытного сотрудника — полковника Лесняка.
Несколько дней мы вместе с полковником проработали в архиве в Подольске. Документов удалось найти немного. Они, собственно, еще раз подтвердили то, о чем я уже знал. Да, Зинаида Галицына была разведчицей. Да, она выполняла задание командования. Все. Ничего больше. У меня был скелет. Сухой скелет из фактов. Обрасти мясом деталей ему мог помочь только один человек на земле — Емельянов.
И снова запросы, запросы, телефонные звонки.
Однажды утром мне позвонил полковник Лесняк.
— Не разбудил? Пляшите.
— А что случилось?
— Я же говорю: пляшите. Нашлась пропажа.
— Емельянов?
— Он самый.
Новость была ошеломляющей, и Лесняку дважды пришлось повторить, что Емельянов теперь подполковник, служит в городе Скопине, райвоенкомом. Главное, он предупрежден и ждет меня.
Через час я был на вокзале.
…К оконному стеклу прилип лист. Он медленно съезжает, сопротивляясь тугим потокам воды. На улице хулиганит дождь. Он победно трубит в водосточные трубы, хозяином шагает по крышам, пляшет на подоконниках.
— Вот видите, погода-то какая. Приехали вы неудачно. Была у меня думка свезти вас на рыбалку. Интересуетесь? Я так и думал.
Сергей Иванович подходит к окну.
— Не та погода. Не та.
Он возвращается к столу, садится. Стыдливо запахивает на груди полосатую пижаму с оторванной пуговицей.
— Заболел я. Всю войну не болел, а сейчас нате вам.
У него доброе, распаренное после чая лицо. Светлые глаза, нос, о котором привыкли говорить-типично русский. И весь он большой, добрый, семейный. Уютный слишком.
— Вот ты мне карточку памятника показал. Странно мне, что на нем фамилии Зининой нет. Ведь я же говорил о ней в Пено. Похоронку матери ее Степаниде Степановне писал. Да ты пей чай. Жена придет, мы уж тогда покрепче чего сообразим. Емельянов наливает мне чай. Руки у него большие, с крепкими ногтями. Хваткие руки.
