Шеф заметно пополнел. Брюшко яичком выпирало из-под пояса портупеи. Но привычки остались прежними. Все так же курил французские сигареты «Капораль», все так же собирал японские четки. Без мундира шеф был похож на адвоката или врача со средней практикой. Шеф смертельно не любил ничего военного, мундир надевал редко и чувствовал себя в нем крайне неловко. Раух не знал, как с другими, но с ним он был домашне приветлив. Угощал тягучим дорогим измирским ликером. Злые языки поговаривали, что в Турции шеф специально держит лишнего офицера, который и снабжает его им.
— Вы знаете, Отто, как мне не хочется отпускать вас из Берлина, особенно в Россию, но что поделаешь. У меня нет более опытного офицера. Я очень ценю ваш ум, и мне, право, жаль растрачивать его на одиночные акции. Но вчера меня вызывал рейхсфюрер. Вы понимаете, Отто… Да сидите, сидите. Рейхсфюрер передал, что он очень доволен вами. Рейхсфюрер передал, что за Югославию вы награждены Золотым немецким крестом и вам присвоено звание гауптштурмфюрера.
Отто вскочил и щелкнул каблуками, выкинул правую руку.
— Хайль Гитлер!
— Хайль, — лениво отмахнулся шеф, сидите же, сидите.
Он разлил ликер. Аккуратно отхлебнул из маленькой серебряной рюмки.
— Теперь к делу. В этой папке план операции. Условное название ее «Ночь». Ознакомьтесь с ней, подумайте и доложите мне свои соображения. Для этой щекотливой акции абвер дал нам надежного человека. Он знает русский лучше, чем их Пушкин, был в Москве, бежал из НКВД. Проверен. Исполнителен, умен, смел.
Шеф надавил на кнопку звонка. На пороге вытянулся адъютант.
— Просите.
— Слушаюсь, бригаденфюрер!
Шеф поморщился.
— Ах, Отто, контрразведка — это тишина. При чем здесь грохот каблуков…
Он не успел закончить фразу. Дверь распахнулась, на пороге вытянулся обер-лейтенант.
— Знакомьтесь. Гауптштурмфюрер Раух, обер-лейтенант Франк.
Раух крепко сжал руку будущего напарника. Тот ответил так же крепко, по-мужски.
«Сильный, красивый. Вот только шрам на щеке немного портит, — подумал Раух.
— Ступайте, господа, Вам покажут комнату для работы. Завтра в двенадцать я выслушаю ваши соображения.
Пропустив Франка вперед, Отто медленно пошел к двери. Ему не хотелось уходить из этой комнаты, пахнущей крепким табаком и сладким турецким ликером.
Саперы пришли часов в одиннадцать. Два сержанта и командир взвода, пожилой лейтенант с опухшим лицом. Они скинули автоматы, уселись на нары.
— Ты что такой злой, Воронцов? — Емельянов потащил из планшетки карту.
— А ты покидай всю ночь землю, а потом ползи горшки снимать, тогда узнаешь. Ну, давай показывай, где проходы делать.
Офицеры наклонились над картой. Зина из угла видела, как недовольно морщился саперный лейтенант. Ей было жаль этих измученных до последней крайности ребят, которые весь день без отдыха долбят мерзлую землю, а ночью ползут на нейтралку снимать или ставить мины.
— Ну, дело ясное, — лейтенант встал, перекинул кобуру за спину, — проход сделаем. Пошли, ребята.
Саперы ушли, трое измученных, недовольных, уставших от войны.
— Жалко мне их, — вздохнула Зина.
— Жалко… — Емельянов скинул полушубок. — А мне, думаешь, нет? Всех жалко, Зина. Тебя тоже, ведь идешь не на экскурсию. Ты отдохни пока, поспи. Еще часа два у нас есть.
Зина прилегла на нары. Закрыла глаза.
Печка в землянке раскалилась докрасна. По стенам побежали струйки воды. Было душно и тепло. Она сняла платок, расстегнула пальто. Перед глазами плыли пористые махорочные облака, печка, стол, дремавший Емельянов. Зина вздохнула глубоко, по-детски и провалилась в темноту.
Ей снилась станция. Огромный, гулкий перрон. Мимо шли поезда. Бесшумно, без гудков и стука. Она знала, что сейчас придет ее поезд. Но она не могла больше ждать, она засыпала.
Кто-то сильно тряхнул ее за плечо.
— Что, поезд?
Какой поезд? — усмехнулся Емельянов. — Мирные сны видишь. Пора.
Метель кончилась. Ветер разогнал тучи. В небе повисла луна. Светила нагло и ярко, словно фонарь.
— Вот тебе и на, — Емельянов выругался сквозь зубы, — иллюминация.
… Впереди полз сапер, за ним Зина и Емельянов. Где-то на левом фланге лопнула ракета. И сразу же ожил фронт. Светящиеся красновато-оранжевые следы трассирующих пуль, будто кто-то огненным грифелем чертил на черной доске неба.
«Отвлекают, подумала Зина. Специально имитируют атаку на левом фланге».
Она не помнила, сколько ползла. Десять минут или час? Таял на губах снег, как безвкусное эскимо, да мелькали впереди валенки сапера. Внезапно они оказались у самого лица. Зина подняла голову. Впереди был лес.
Она долго слушала, как скрипит снег. Емельянов и сапер уползли. Зина осталась одна. Наедине с тишиной, наедине с лесом, тревожным и тихим, наедине с луной, повисшей в небе.
