Разумеется, все, о чем я рассказываю, следует воспринимать словно бы сквозь колеблющуюся переливчатую призму наших постоянных любовных утех, отбрасывавших яркое сияние на все остальное: работу, финансы, погоду, отношения с окружающими, неторопливое течение дней и томную негу лета. Ни один мужчина, обладая женщиной, не испытывал того невероятного наслаждения, которое я получал от Карин. Нет, наверное, кто-то и испытывал подобное, но большей степени наслаждения представить невозможно. Меня охватывала невыразимая благодать, словно я чудесным образом переносился в мир без холода, боли, недугов или волнений. Карин наделяла меня способностью сознавать, что все это – лишь игра воображения, что в мире никогда не существовало и не существует ничего дурного. Я сжимал ее в объятиях и, чувствуя прильнувшее ко мне тело, смотрел ей в глаза и восклицал: «Ах, здесь, сейчас – это ты!» – будто на меня снисходило некое откровение. Да так оно и было. А потом – самопоглощающий и возрождающийся пламенный вихрь головокружительного, завораживающего удовольствия.
Я никогда не понимал, как Карин удавалось осознавать нужды моей плоти прежде меня самого. Иногда, когда я думал, что желание возвращается, она успокаивала и убаюкивала меня или поднимала с постели, чтобы заняться чем-то другим. Иногда, хотя я полагал, что мое утомленное, обессиленное тело требует, по меньшей мере, суточного отдыха, она разжигала во мне бушующую неутолимую страсть – и отнюдь не потому, что сама недополучила удовлетворения. «Ну же,
Мое неутолимое желание давало Карин огромную власть надо мной, но она никогда этим не пользовалась. По-моему, она даже никогда об этом не задумывалась – мое желание доставляло ей удовольствие и радость, но только в постельных утехах. «Я свожу тебя с ума, правда?» – спрашивала она, поддразнивая и возбуждая меня своей игрой. Никаких иных целей и намерений у нее не было. Ее власть изливалась бесконечно, наполняя меня силой, будто бурлящий водопад, срывающийся с высоты лишь для того, чтобы река продолжала свой бег к морю; из-за этого мое дневное окружение часто казалось иллюзорным, а все повседневные вехи утопали в стремительном потоке беспрерывной страсти. Карин называла ее океаном, и я отправлялся в плавание, проводя в нем долгие дни, изучая его настроение, наблюдая за небом, следуя приливам. Я, будто мореход, был и рабом этого океана, и его хозяином, потому что он предназначался лишь для того, чтобы я по нему плавал. Однако же, как любой океан, его невозможно было подчинить своей воле.
Я никогда не заговаривал о противозачаточных средствах, считая, что это не мое дело, и не знал, принимает Карин какие-то меры для предупреждения беременности или нет. Если бы она хотела, то обязательно об этом бы упомянула.
Брачный союз умов, идея плотской любви как лестницы, ведущей к любви духовной, – все это исчезало, размытое мощными струями водопада. Цель совокупления – не продолжение рода и не удовлетворение участников, а скорее предначертанная участь любовников, неотступное служение богине, самооправданное, как битва для викинга. Любовь Карин да и сама Карин не имела иных средств выражения, кроме тела – своего и моего. Да, она была остроумна и очаровательна, с ней было приятно проводить время, но я совершенно не помню, что именно мы говорили друг другу в такие минуты. И все же парадоксальным образом доставляемое ею удовольствие не было исключительно физическим, как, например, плотный завтрак, горячая ванна или удобные тапочки. Иногда мне почти хотелось, чтобы оно удовлетворяло лишь плоть, потому что, честно говоря, хотя она, в своем великодушии, никогда на это не намекала, я часто ощущал свою неадекватность и даже страх перед лицом такой раскрепощенной самоотдачи и такого безудержного восторга. Мне казалось совершенно невозможным сорвать облачавший ее туманный покров тайны, коснуться того неведомого божества, которому она служила. Проснувшись в ночи, я, как отшельник, представлял себе, что не она сама, а это божество, своенравное, как ветер, дождь или туман, побуждает ее сердце тянуться ко мне, а не к кому-то другому. Я содрогался и ликовал, думая о своем везении. Хотя я сознавал и сознаю, что она искренне меня любила (и доказательств тому предостаточно), иногда она напоминала мне заколдованную принцессу, возлюбленному которой суждено умереть на закате дня. Я до конца понимал ее лишь в одном смысле. В пучине водопада я задыхался, но превозмогал сладкие путы чарующего ужаса и, поднимаясь на поверхность, восклицал, как ребенок, которого подбрасывают в воздух: «Еще! Еще!» Так жеребец Вечности покрывает кобылицу Времени.
