— Где же хваленое приданое? Уж не говорю, что чапана так и не сшили, а ведь я отдал свои кровные пять тысяч.
Тетка сморщила нос — значит, злится.
— Твой отец умер не за деньги, а своей смертью, так? Что же рычишь теперь? В доме человек прибавился, а ты меня бранишь! Получил суженую, она за вами обоими присмотрит, ваш дом согреет, а ты, дурень, злишься...
Ашир только покачал головой.
Не помню, сколько времени прошло. Приходит Ашир домой, никому не говорит ни слова, усаживается и достает газету. Читает и даже зубами скрипит.
— Вот и началось, пришла беда в дом, так я и знал. Джене молча хлопотала по хозяйству. Я сидел возле очага, подбрасывал дрова и поглядывал на брата. Ашир достал махорку, оторвал кусок газеты, закурил, посмотрел на нас, прищурившись от дыма, да вдруг как заорет:
— Не жену, а несчастье я себе взял!
Я вытаращил глаза, ушам своим не поверил. Джене быстро глянула на брата.
— Что же плохого приключилось с вами из-за меня?
У нее на густых ресницах показались слезы, две слезинки упали на пол.
— Да уж чего хуже!
Ашир сунул ей газету. Я сидел молча, потому что все равно ничего не понял. Джене прочла, вздернула правую бровь и рассмеялась — только неискренне, через силу:
— Смотрите-ка, Тагай пошел в гору!
И снова занялась хозяйством. Я поднял газету. Это была наша областная газета. На третьей странице напечатана заметка, которая называлась «Обделали дело!» Заметку написал один человек из нашего колхоза — Тагай. У вас его некоторые недолюбливали, называли «материалчи», говорили, что он только и ищет плохое. Тагай написал про нашу Кайры, как она хотела учиться, а ей не дали, продали замуж по старому обычаю. Виноват в этом секретарь сельсовета Ашир Кадыров. А помог в таком бессовестном деле директор школы Сарымсаков, который на свадьбе напился допьяна за счастье товарища Кадырова и его «любимой» невесты. В конце статьи было написано, что необходимо местным властям принять соответствующие меры. Ашир как будто ждал, пока я дочитаю.
— Понятно? — ехидно спросил он. Я не ответил, я-то в чем виноват?
Поели и легли спать. Было тоскливо, я не мог заснуть. А что, если брата засудят? Вот беда-то! Джене все равно, она вернется к матери и будет себе жить-поживать, а каково мне? Грязью зарасту. Очень было горько, что такой скандал получился с моей джене. Я обвинял во всем тетку Джамал. Что, не было в айыле других девушек, кроме Кайры-эдже?
Вспоминал свое прежнее житье и просто плакал с досады. Вот арестуют брата. Тагай станет секретарем, тогда посмотрим, каково ему придется. Про других-то легко писать в газету... А если бы случилось так, как в моем сне, и Кайры-эдже сбежала со своим Джаныбаем, тогда бы никакой беды нам не было. И почему она не убежала?
С этими мыслями я и заснул. Проснулся утром, смотрю — в соседней комнате Зейнеп-эдже и моя тетка усадили между собой джене и уговаривают. Джене слушает молча, опустив голову. Я насторожил уши, слышу, ее мать говорит: «Если скажешь, что за тебя взяли калым, зятя и меня обвинят. Ты тверди одно: «Какое ваше дело? За кого хочу, за того и выхожу, все по закону». А моя тетка только просит: «Сделай так, милая, не то Ашира под суд отдадут». А джене все молчала и молчала.
Немного погодя из райкома приехал человек, вызвал мою джене в контору и начал расспрашивать. Ашир сидел‚ дома и твердил: «Не жену взял, а несчастье на свою голову». И уж не знаю, что там говорила джене, но только Ашира и директора не засудили. Все были очень довольны моей джене. Одно плохо — и Ашира‚ и директора с работы уволили. Об этом я не особенно горевал: если, есть голова на плечах‚ так и дело найдется.
Но Ашир ужасно страдал оттого, что больше не работает секретарем. Он никуда не выходил, пожелтел часто посылал меня в магазин: «Поди принеси водки». И все попрекал джене, а она плакала и только спрашивала: «Еще что скажете? Не все у вас?» Ашир говорил: «зря я на тебе женился. С тех пор, как ты переступила порог, на меня посыпались несчастья. Кадым заплатил, на той деньги истратил, а теперь меня из секретарей прогнали». — Он очень тяжело вздыхал. Джене вытирала слезы уголком головного платка и спрашивала его: «Что вы привязались ко мне, как оса? Прогнать мена хотите? Так я сама уйду». Ашир как закричит: «Куда это ты пойдешь? Пять тысяч маменька твоя получила и проела!» Помолчал немного и опять: «Я, значит, для тебя оса? Жалю тебя, как оса?» И всячески ругал джене. Когда про нее уже сказать было нечего, прицепился к ее матери: «Ну и хитрая у тебя мать! Деньги взяла, а чапан так и не сделала». Джене молчала. «А твоего отца, кажется, прозвали Арстан[8]. Не подходит паршивему имя Арстан, а?» Тогда джене не выдержала: «Стоит ли тебя слушать, чепуху говоришь!» Вместо «вы» сказала «ты». Ашир: «Я не корова, которой ты сена задаешь. Разговаривайте повежливей. Я вам как-никак муж!»
Назавтра, когда я пришел из школы‚ джене назвала меня умным мальчиком, накормила хлебом с маслом, а потом спрашивает:
— Можно тебе поручить одно дело?
— Можно.
— Никому не скажешь?
— Никому. И сам читать не буду.
