В дальнейшем выяснилось, что сам фильм был фальшивкой, и как эта фальшивка попала в распоряжение органов, было совершенно непонятно, но авторитету медбрата Рабиновича был нанесен серьезный урон. По мнению Рабиновича, вся эта история могла означать только одно. Кто-то, очень влиятельный, дает ему ясно понять, что в своих поисках дочери Пятоева они зашли чересчур далеко. И этот кто-то постарается их остановить, и остановить любым способом. Но Рабиновича это только раззадорило.
— Ты пойми, Пятоев, если на нас делают такой грубый наезд, значит мы где-то рядом, практически вплотную, — говорил он, ярко жестикулируя, — Но пусть они знают, таких как я запугать не возможно.
Пятоев был согласен с анализом ситуации, которую дал ей Рабинович, но постоянное возвращение последнего к рассказу о встрече с представителем органов бывшего майора уже стали утомлять.
— Опять про Чечню начал, утомил — резюмировал рассказ Рабиновича Шпрехшталмейстер, — перепил ты, дружок. Как дрессировщик после гибели любимого кролика. В постель тебе надо.
На следующее утро, когда медбрат Рабинович прибыл на рабочее место с несколько опухшим после всего перепитого лицом, он отозвал в сторону санитаров Пятоева и Шпрехшталмейстера и сообщил им:
— Мужики, я вчера малость перепил, что было со мной — ничего не помню. Может, я учудил чего? Может, кого помял ненароком?
— Ты картину «Конница Котовского освобождает публичный дом в Одессе» Пятоеву подарил, — кипя от гнева, сказал Шпрехшталмейстер.
— Не может быть! — воскликнул Рабинович.
— Может, может, — Шпрехшталмейстер мог быть безжалостным, — Бедняга бегал по отделению и кричал, что у него пропало большое художественное полотно. Все решили, что у живописца бред, и ты лично, масон проклятый, засадил ему дополнительный укол. А оказывается, что саму картину ты у Гельфенбейна и скоммуниздил. А меня ты ругал за то, что я, как порядочный человек, договорился с ним о написании портрета Настеньки. «Мы не имеем права использовать труд больных в личных целях» говорил, русофоб.
— Ну ладно, с кем не бывает, — начал оправдываться Рабинович, — вы только Гельфенбейну об этом не рассказывайте, а то неудобно как-то.
— Правду от народа не утаишь, — с угрозой в голосе сказал Шпрехшталмейстер, — ох и ответите вы еще за слезы людские да за уколы тайные.
— А еще что я натворил? — поинтересовался Рабинович, игнорируя мрачные пророчества Шпрехшталмейстера.
— А еще ты восстановил российское гражданство, — сообщил Пятоев.
— Врешь, — убежденно сказал Рабинович, — как сказал бы наш начальник Тарас, «брешешь как собака».
— Наташа была в российском посольстве несколько дней назад, — продолжил Пятоев, — ты собирался звонить Эвенку и выяснить, где она сейчас может находиться.
— Какой бы я пьяный не был, а голова у меня работает как часы, — констатировал Рабинович, — сейчас позвоним.
— Как часы с масонской кукушкой, — уточнил Шпрехшталмейстер.
— Слушай, Шпрехшталмейстер, — разозлился Рабинович, — кончай выдавливать из меня масона по капле. Надоел. Ты у меня или интернационалистом станешь, причем пламенным, или я тебя из санитаров сумасшедшего дома переоформлю в пациенты. Никто и не заметит пропажи бойца.
— Да брось ты, Миша. Я же чисто по дружески, — пошел на попятную Шпрехшталмейстер, — Совсем уже шуток не понимаешь, мас… То есть я хотел сказать, Эвенку звонить пора.
— Да звоню, уже. Звоню, — раздраженно сказал Рабинович и его голос резко поменялся на ласковый:
— Мое почтение хакерам народов Севера, Марк Абрамович. Как в этом году с урожаем ягеля? Я слышал, что в Эвенкии был падеж оленей. Это правда?
— Не волнуйтесь Мишенька, олени в Эвенкии никуда не падали, — ответил Эвенк, — и ягелем переполнены все элеваторы. Но на вас я в обиде. Почему вы мне являетесь нежданно, как галлюцинация? При беседе по телефону я не вижу вашей мимики. Лучше приезжайте ко мне домой. До меня дошли слухи, что один ваш новый знакомый большой специалист по национальному вопросу. Я хочу познакомить его со своей супругой. Уверен, ему понравиться.
— А она что, масонка? — оживился Шпрехшталмейстер.
— Нет, она баптистка. Правда, милая? — сказал Эвенк.
— Я адвентистка седьмого дня, дорогой — послышался в трубке чей-то жеманный женский голос.
— Но это еще не все. Ваших знакомых ждет много любопытного если мы встретимся. В том числе и того, который поймал в воздухе своего боевого товарища, у которого не раскрылся парашют, а потом крепко прижал его к груди, пока они не пролетели эти проклятые полтора километра на одном парашюте, — голос Эвенка был сладок как сахарный песок, — Так я вас жду?
— Пятоев!!? — воскликнул Рабинович, когда положил телефонную трубку, — и этот героический эпизод ты скрывал от своих товарищей? А ведь мы с тобой вместе уколы делать ходили. Не хорошо. Скажи, Шпрехшталмейстер?
— Да не в какие ворота не лезет, — согласился Шпрехшталмейстер, — прямо масонство какое-то, честное слово. Но трюк действительно рекордный. Я всякое видел. Вот помню, в нашем цирке выступал мальчик с феноменальной памятью.
