Ближе к зиме дни становились короче. Зузанна нас предупредила, что нельзя поддаваться тоске, потому что тоска даже сильнее, чем болезнь. Некоторые в блоке сдавались, переставали есть и умирали.
Рождественским утром ветер разбил стекло в окне. В блок ворвался холодный воздух, и спать стало невозможно. Я подумала, что такое начало Рождества – дурной знак.
Все заключенные поплелись на «Аппель», так называлась большая перекличка. Мы построились возле санчасти в шеренги по десять в ряд. Заключенные притопывали, чтобы хоть как-то согреться, и тишину нарушал только топот сотен деревянных башмаков, который эхом разлетался над плацем. Как же мне хотелось закутаться в теплое пальто!
По шеренгам заключенных скользили лучи прожекторов.
Я была уверена, что перекличка в честь Рождества пройдет быстро и без происшествий.
Немцы ведь празднуют рождение Христа. Может, Бинц по такому случаю возьмет выходной?
Я старалась не смотреть на припорошенную снегом гору трупов возле пошивочной мастерской. Эти тела скопились в ожидании, когда из города приедет труповозка, и тогда их рассортируют по бумажным мешкам и увезут из лагеря.
Молодая надзирательница Ирма Грезе, стажер и протеже Бинц, шла вдоль шеренг заключенных, быстро пересчитывала нас по головам и заносила цифры в блокнот. Иногда она останавливалась, чтобы насладиться сигаретой. Почему бы не покурить, когда на тебе теплый черный плащ?
Они с Бинц походили на двух подружек-старшеклассниц – обе блондинки-красотки, – но внешне все же отличались. У высокой Бинц были несколько грубоватые черты лица, и она завивала волосы наверх ото лба в прическу «олимпия». А Грезе была миниатюрной и миленькой, как кинозвезда, с миндалевидными голубыми глазами и натурально-розовыми губами. Волосы она стягивала назад и заплетала в две косы, которые, как столбики золотых монет, опускались по ее шее. К несчастью для нас, Ирма плохо считала. Порой ее сделанные второпях подсчеты не совпадали с данными Бинц, и тогда «Аппель» затягивался на три-четыре часа.
Солнце появилось из-за горизонта, и его золотистые лучи поползли по плацу. Заключенные хором застонали от радости.
– Тихо! – рявкнула Ирма.
Несмотря на все наши старания остаться в середине шеренги, где было теплее, в то утро мы все впятером оказались в первом ряду. Это очень опасное место, здесь заключенные были уязвимы и в любой момент могли стать жертвами скучающих, а порой и неуравновешенных надзирательниц и их собак. Мы с Луизой стояли по бокам от мамы. Миссис Микелски, которая заметно сдала после того, как ее разлучили с дочкой, стояла между мной и Зузанной. Сестра диагностировала у нее дизентерию и тяжелую депрессию – очень плохая комбинация.
Снег повалил с самого начала ноября и так и не переставал. Чтобы как-то скоротать время, я наблюдала за тем, как птицы стряхивают с крыльев снежинки, и завидовала, хотелось, как они, вспорхнуть и полететь, куда душа пожелает.
В то утро с озера дул резкий ветер. Мы помогли миссис Микелски заправить под тонкую куртку на груди две смятые газеты. Когда Ирма не смотрела в нашу сторону, мы, чтобы согреться, разворачивались и терлись друг о дружку спинами. В конце Красивой дороги надзирательницы установили на деревянную подставку рождественскую елку.
Елка раскачивалась от ветра. И миссис Микелски качалась. Я взяла ее под руку и через тонкую куртку почувствовала ладонью острый локоть.
Интересно, я тоже так исхудала?
Миссис Микелски наклонилась ко мне. Газета у нее под курткой захрустела и выглянула из-за воротника.
Я затолкала газету обратно и сказала:
– Стойте прямо. Нельзя качаться.
– Извини, Кася.
– Вы считайте про себя. Это помогает.
– Тише, – шикнула Зузанна из-за спины миссис Микелски. – Бинц едет.
По всем шеренгам пробежала дрожь. В ворота лагеря на синем велосипеде въехала Доротея.
Проспала, нежась в теплой постели в обнимку с женатым любовником Эдмундом?
Ну хотя бы он не заявился. А так бы стоял и целовал Бинц, пока младшие надзирательницы бьют заключенных кнутами. Это было их любимое времяпрепровождение.
Доротея ехала, сжимая одной рукой руль велосипеда, второй держала за поводок свою овчарку, а за спиной у нее развевался черный плащ. У санчасти она остановилась, прислонила к стене велосипед и, придерживая за ошейник собаку, зашагала по плацу тяжелой походкой фермерской девушки. На ходу Бинц, как ребенок, поигрывала своим кнутом. Кнут был новым – плетенный из черной кожи, с длинными полосами целлофана на конце.
Овчарка Бинц, по кличке Адель, что значит «благородных кровей», была самой породистой и самой страшной из всех лагерных собак. Шерсть – черная с рыжими подпалинами, а на груди такая густая, прямо как шуба. Эта псина реагировала на команды, которые надсмотрщица посылала ей через зеленый металлический кликер.
Бинц сразу направилась к миссис Микелски и кнутом вытолкнула ее из строя.
– Ты. Шаг вперед.
Я тоже хотела выйти, но мама меня удержала.
– О чем говорите? – спросила Бинц с овчаркой у ноги.
– Ни о чем, госпожа надзирательница, – ответила миссис Микелски.
Ирма подошла к Бинц.
– Пересчет закончен, госпожа надзирательница.
