Бинц не среагировала, она сверлила глазами свою жертву.
– Моя дочка Ягода… – начала миссис Микелски.
– У тебя нет дочери. У тебя ничего нет. У тебя есть только номер.
Может, Бинц устроила этот спектакль специально для Ирмы?
Миссис Микелски протянула к ней руку:
– Она хорошая девочка…
Надсмотрщица заметила торчащую из-под робы Микелски газету и выхватила ее одним движением руки.
– Откуда это у тебя?
Ирма сунула планшет с блокнотом под мышку и закурила очередную сигарету.
Миссис Микелски расправила плечи:
– Не знаю. У меня нет ничего. У меня только номер.
Даже с расстояния в пять шагов было видно, как затрясло Бинц.
– Ты права, – рявкнула она, размахнулась и ударила миссис Микелски кнутом по лицу.
Целлофан рассек скулу миссис Микелски. Доротея глянула на Ирму, наклонилась и спустила овчарку с поводка. Адель в первую секунду даже не шелохнулась, но потом чирикнул кликер Бинц, и она бросилась на миссис Микелски. Уши прижаты, зубы оскалены. Адель вцепилась в руку несчастной, затрясла башкой и потянула жертву на себя. Женщина упала на колени. Рык собаки эхом разлетелся над плацем. Овчарка кинулась вперед, вцепилась в ворот куртки миссис Микелски и повалила ту на снег.
Мама двумя руками взяла меня за руку.
Миссис Микелски перевернулась на бок и попыталась сесть, но овчарка сомкнула челюсти у нее на шее и дернула головой назад и вперед.
Меня чуть не вывернуло, когда эта псина потащила от нас миссис Микелски. Она волокла тело, как свежезадранного оленя, оставляя на снегу полосу вишневого цвета.
Громко чирикнул металлический кликер Бинц.
– Адель, отпусти! – скомандовала она.
Овчарка села и уставилась золотистыми глазами на хозяйку.
– Семь, семь, семь, шесть! – выкрикнула Бинц.
Ирма отбросила окурок, но не затоптала. От окурка медленно поднималась голубая спираль, а Ирма что-то записала в свой блокнот.
Адель оставила мисс Микелски неподвижно лежать на снегу и, поджав хвост, подбежала к хозяйке.
Бинц развернулась и махнула мне, чтобы я вышла из строя. Я шагнула вперед.
– Твоя подруга? – спросила она.
Я кивнула.
– Вот как? Давно?
– Она моя учительница математики, госпожа надзирательница.
Слезы набежали на глаза, но я смогла не расплакаться. Слезы только распаляли Бинц.
Ирма прикоснулась пальцами к своим красивым губам и усмехнулась.
– Полячка – математичка.
Бинц бросила мне фиолетовый восковой карандаш:
– Иди пиши.
Мы все знали, как это делается. Бинц хотела, чтобы я написала номер на груди миссис Микелски. Последнее унижение мертвой или умирающей заключенной. Я шла вдоль темно-вишневого следа к тому месту, где Адель оставила лежать мою учительницу, и сердце громко колотилось у меня в груди. Миссис Микелски лежала на спине – шея разодрана до позвонков, вся грудь залита кровью. Лицо ее было повернуто в мою сторону, глаза полуоткрыты, а щека порвана, как будто она улыбается.
– Пиши, – приказала Бинц.
Я рукавом стерла кровь с груди миссис Микелски и написала восковым карандашом четыре цифры: семь, семь, семь и шесть.
– Убери это.
Она хотела, чтобы я оттащила тело к горе трупов возле швейной мастерской.
Я взяла миссис Микелски за запястья и потащила, еще теплую, по снегу. У меня изо рта вырывались клубы пара, я дышала, как рабочая лошадь.
Не смогу я жить, не отомстив.
Когда я подтащила тело учительницы к заснеженной горе трупов высотой мне по плечо, лицо у меня было мокрым от слез. Я положила миссис Микелски вдоль трупов аккуратно, как будто она спит. Наша львица. Наша надежда. Наша путеводная звезда.
– Поляки, – фыркнула Ирма, обращаясь к Бинц, когда я проходила мимо них. – Зачем им вообще учить математику?
– Действительно, – с усмешкой согласилась Бинц.
Я остановилась и посмотрела на Ирму:
– По крайней мере, я умею считать.
В этот раз кнут Бинц ужалил меня без промедления.
Я осталась в лагере.
Отец умер, а маме нужны были помощь и лечение, так что мой заработок стал очень важен.
В Равенсбрюке в компании мужчин-докторов мне было одиноко, поэтому, когда Фриц отсутствовал, я подолгу занималась своими альбомами в кабинете. Вклеивала фото, которые Фриц попросил сделать официанта, когда мы завтракали в Фюрстенберге, спички-«книжки» и другие сувениры. Множество вырезок из газет. Немецкие войска вторглись, и весьма успешно, в Советский Союз, и я посчитала нужным сохранить статьи о наших победах.
Я отвечала на мамины письма. Рассказывала, как много пришлось потрудиться, чтобы навести порядок в санчасти и в смысле чистоты, да и организации работы.
Однажды вечером я возвращалась в свой коттедж после дневной смены и заметила свет в переплетной мастерской. В надежде найти там возможного собеседника, зашла. Бинц при полном параде восседала на низком табурете. Спина прямая, подбородок высоко поднят. Рядом на стуле сидела заключенная с красной нашивкой и рисовала ее портрет. Я заметила у нее на пальце белую полоску от кольца.
Бинц жестом пригласила меня войти. Мастерская была тесной, здесь переплетали образовательную литературу рейха. Длинный стол вдоль стены был завален стопками брошюр и книг.
– Заходи, доктор. Тут мой портрет рисуют.
