Девушки здесь все такие милые полностью

– Пора возвращаться, – говорю я. Мой страх снова переключается на Адриана. Я оставила его там, где кто угодно может что угодно надуть ему в уши. «АВ такая дрянь! Пусть она сдохнет!» Трехмерная версия ДАПа – вот что окружает моего мужа на Фосс-Хилле.

Салли не сводит с меня глаз, пока мы шагаем мимо Никса, – гипнотический взгляд цвета морской волны.

– Только не говори, что ты до сих пор его любишь, Амб, – она произносит «любишь» с брезгливостью.

Раньше я думала, что любовь – это непреходящий дурман, заволакивающий рассудок. Так я оправдывала свои поступки по отношению к Флоре. Я цеплялась за связь с Кевином: перебирала в уме наши поступки, перечитывала письма. И меня накрывал стыд. Каждое мое слово буквально сочилось вожделением. А ему это нравилось – ведь он жаждал внимания так же сильно, как я сама.

– Нет, – наконец отвечаю я, потому что не решаюсь откровенно рассказать Салли о силе обуревающих меня чувств. Вряд ли мне удастся объяснить ей, что разразилось в моей душе при виде Кевина, какие давно задушенные чувства пробудились к жизни.

– Нам нужен план. – Она бросает взгляд назад, словно опасается, что нас кто-то подслушает. – Никто из нас не сможет спокойно жить дальше, пока мы не выясним, кто за этим стоит и чего от нас хочет.

– Может, это не один человек, – говорю я. – Нас столько народу ненавидело!

Я по-прежнему ее подозреваю.

– Что я тебе всегда говорила? – осведомляется Салли, и голос у нее становится, как всегда, бархатный. – Нас двое, и мы еще гаже.

Мы всегда говорили это друг другу, когда приближались к компании парней. Я начинала стрематься, опасаясь пробираться через плотное сито их тел.

«Их много, и они такие гадкие», – говорила я. Мол, давай найдем кого-нибудь другого. Парня без стаи, слоненка, ковыляющего в хвосте. Салли – ядерная смесь «Столичной» и «Барберри Брит» – шептала в ответ:

– Нас двое, и мы еще гаже.

Мы почти уже дошли до Фосс-Хилла; фестиваль по-прежнему в самом разгаре. От улыбок не продохнуть – такое ощущение, что у всех есть веселые воспоминания. Какая огромная, тягостная ложь! Здесь у всех свои секреты. Большинство присутствующих, прячась за компьютером, писали отвратительные вещи о других людях. А теперь делают вид, что возвращение в Уэслиан – это так мило.

На секунду я испытываю облегчение, увидев мужа на том же месте, где его оставила, – но затем замечаю, что Джастина и Монти сменили Лорен и Элла. Адриан с Эллой стоят голова к голове, ее рука лежит у него на спине. Я отрываюсь от Салли и мчусь к ним со всех ног – лишь бы Элла не успела рассказать обо мне что-нибудь компрометирующее.

– Прости, что меня долго не было! – выпаливаю я, хватая Адриана за руку. – Но я тебе уже говорила: не очень хорошо себя чувствую…

– Ничего страшного.

Он не смотрит мне в глаза, и я мигом соображаю: он что-то знает. Я стараюсь подавить поднимающуюся панику. Нужно было сработать на опережение и рассказать нашу версию произошедшего. Мою версию. Общую канву, такую зыбкую.

Не успеваю я вымолвить хоть слово, как он осведомляется:

– Почему ты ничего сказала мне о Флоре? Не такая это мелочь, чтобы ею пренебречь!

В ушах у меня фонит белый шум. Надо было ни на шаг его от себя не отпускать! Теперь придется расплачиваться за свою неосторожность.

– Как не говорила, когда говорила? По-моему, я вчера тебе все рассказала. Наверное, мы оба были вдребадан…

Отговорка, к которой я и раньше, бывало, прибегала. «Ты был так пьян, что ничего не помнишь». Но в этот раз он видит мою ложь насквозь.

И выгибает бровь.

– Нет. Ты сказала, что между вами особой дружбы не было и на встрече выпускников она вряд ли появится. Но это прозвучало так, как будто она до сих пор… как будто она не…

Я не хочу, чтобы он произносил это слово. Меня корежит, когда я его слышу. Но Адриан неминуемо его произнесет – для людей это способ справиться со своими переживаниями. Мы проговариваем трагедии, потому что они слишком огромны, чтобы держать их в себе, а с помощью слов мы дробим их на посильные куски.

– Ты могла бы сказать мне правду, – говорит он. – Я хлопал глазами, как идиот, когда Элла упомянула вечер ее памяти. Ты могла бы сказать мне, что она умерла.

Вот оно, это слово – во всей своей бесповоротности. Я знаю, что она умерла. Умерла давным-давно. Но мне не становится легче это слышать. Такие слова всегда заново растравливают рваную рану вины.

– Я не люблю об этом говорить. – Нутро мне жжет тошнота. – Все это очень тяжело.

Адриан открывает было рот, но потом заключает меня в объятия. Я перевожу дух. Он не знает, кто я, и я позабочусь о том, чтобы он никогда этого не узнал.

«Я не люблю об этом говорить».

Ведь тогда придется признаться, что это я ее убила.

Мы уничтожили Флору дважды. Мы погубили ее на Хэллоуин, в ту ночь, когда она изменила Кевину. Но то, что ее доконало, произошло позже.

Наутро после Эклектика я спросила, все ли с ней в порядке. Она не встала по будильнику в свои обычные семь утра, а все валялась в постели.

– А почему должно быть не в порядке?