– Ну и придурки, – говорит Салли.
– Я думала, ты тоже меня ненавидишь. – Вышло обиженно и жалобно.
– Ничего подобного. Сама знаешь. Просто мне тогда приходилось туго. Сама не своя была.
Я киваю, но от этого никуда не девается та пропасть одиночества, в которую я низверглась после того, как она меня бросила. Когда мы с Салли стали все время проводить вместе, я перестала испытывать нужду в других подружках. Салли глумилась над ними, как гриф над свежей тушей. Я видела только их недостатки и слабости и поверить не могла, что когда-то хотела заслужить их благосклонность.
После Салли никто не хотел иметь со мной дело. На втором курсе в ЖЖ появилась страница ДАП, и я знала, что меня там непременно будут полоскать. Знала, что люди будут писать ужасные вещи, и читала их все до единой. «Я видела АВ той ночью, она в каком-то проституточном прикиде бежала из Баттса. Это ее рук дело. Она ненавидела Флору».
Салли тоже была посвящена отдельная ветка. И я помню, как кто-то написал там: «Да она не просто чокнутая! Она социопатка, способная на убийство! Хотите верьте, хотите нет!»
– Ты с кем-нибудь после выпуска поддерживаешь связь? – Я сама не знаю, зачем спрашиваю, – просто вдруг почему-то это кажется важным. – С кем-нибудь из девчонок общаешься?
– Нет, – отрезает она. – Еще не хватало.
Я думаю о девчонках, с которыми видела ее в кампусе, о тех, кто был до и после меня, – о моих приквелах и сиквелах. С какой легкостью она обрубила все связи, отсекла всех, с кем изображала дружбу и по кому катком прошлась в Уэслиане! Я всего-навсего одна из таких обрезанных веток.
Я кашляю в кулак:
– Они ничуть не изменились. Все так же любят драму. Обязательно явятся на вечер памяти, будут лить крокодиловы слезы. Как будто Флора их хоть капельку волновала!
– Да не волновала, конечно! – смеется Салли: как и раньше, она совершенно беспечна в своей бесстыжести. – Но ведь смерть всех делает лучшими друзьями. Это смело с твоей стороны – привезти сюда такого симпатягу муженька! Мне всегда было интересно, найдешь ли ты себе спутника жизни.
Тут впору было бы оскорбиться – уж больно бесцеремонно Салли рассуждает о моем «симпатяге муженьке», – но на самом деле она говорит не об Адриане. Она говорит обо мне. Намекает, что у меня спокойная, налаженная жизнь – и я разрываюсь между желанием заступиться за Адриана и желанием подтвердить ее предположения.
– Не спускай глаз с Лорен, – продолжает она. – Она так смотрит на тебя… и на Адриана…
– Я ей не доверяю. Она ведь была на вечере двойников. И именно она сказала копам, что слышала, как мы обсуждаем Флору, и что мы искали на вечеринке какого-то парня.
– Лорен та еще сука, – отзывается Салли. – Ее хлебом не корми, дай старое дерьмо поворошить. Не верь ни единому ее слову. Она всегда считала, что умеет манипулировать людьми, натравливать их друг на друга. – Она косится на меня. – Я даже грешным делом думала, уж не она ли за всем этим стоит. Но у нее не хватило бы мозгов такое провернуть.
«Провернуть что?» – хочется спросить мне, но мы уже вваливаемся в Френдли. Я вдруг начинаю психовать. У меня к Кевину масса вопросов, но я и помыслить не могла, что когда-нибудь представится возможность их задать, – а теперь иду как на экзамен, к которому не готова. «То, что ты говорил обо мне, – это было всерьез? А то, что ты говорил о ней?» Его посулы перевернули мою жизнь, а я даже не знаю, была ли в них хоть толика правды.
Он сидит на диванчике за длинным столом, красная кепка надвинута на лицо, кончики волос прямые. На нем толстовка, но без дартмутской символики. Дартмут он так и не окончил. Возможно, не окончил и ничего другого. Салли исчезла с радаров после колледжа, и Кевин тоже пропал.
Мы с Салли проскальзываем на диван напротив него.
– Представлять вас, думаю, не надо. Ты, конечно же, помнишь Амброзию. Вот уж и впрямь встреча старых друзей, да?
Он поднимает взгляд, и стандартное приветствие, которое уже вертелось на языке, вмиг вылетает у меня из головы. Те же глаза, те же губы. На щеках и подбородке тень от щетины – сквозь ветровое стекло я этого не заметила. Наверное, ему каждый день приходится бриться. А Адриан приличной бороды никак отрастить не может… Кевин по-прежнему хорош собой, но есть в нем что-то трагическое – все черты его лица протравлены болью.
– Привет, – говорит он. – Надо же, Амб! Отлично выглядишь, прям красотка.
После всего, что было, – «красотка». Та же «красавица», но уже пониже да пожиже. Я поневоле задумываюсь над его словами. Наверняка он говорит их всем подряд, ведь это беспроигрышная фраза, если перед тобой человек, которого ты не видел больше десяти лет, – пусть в ней нет ни слова правды. Это беспроигрышная фраза, даже если перед тобой человек, с которым ты переспал перед тем, как твоя жизнь рухнула. У Кевина всегда имелись наготове подходящие слова.
– Ты тоже, – выдавливаю я. Но я не уверена, что правда так думаю. Может, он никогда и не был красавчиком – или был ровно постольку, поскольку принадлежал Флоре, и сам факт этой принадлежности уже возвышал его в моих глазах.
