Застучали первые капли дождя. Налетел шквальный ветер, и черное небо исполосовали острые молнии. Тяжелые раскаты грома влились в орудийный гул и вместе с ним неоднократно повторялись многоголосым эхом. Ливень обрушился на землю, прибивая пыль, траву и кустарники. На растекающихся лужах вспыхивали пузыри, и по кюветам понеслись ручьи.
К Сироткину вернулось сознание, и он в первый раз после своего ранения увидел над головой небо с темными облаками и стал понимать долетающие звуки. Струйки воды обидно сбегали по щекам. Он пытался поймать их языком, но вода почти не попадала в рот. По ногам бежал шумный поток, и Сироткин догадался, что упал на бугре, а ниже скат горы. Силился понять, что случилось, но мысли путались. Мелькали лишь какие-то обрывки воспоминаний. Вот на дорогу вырвались танки с черными крестами, они направились на мечущуюся толпу в серых шинелях, гимнастерках… слепящие сполохи огней… Отчетливо, будто это было сейчас, Сироткин услышал выстрелы пушек, захлебывающийся стук пулеметов и крики людей… Он повернул голову вправо и ощутил тупую боль. Нестерпимо ныло плечо. «Да, это он стрелял по немецким танкам из ручника, и приклад больно ударял в плечо». Затем наступил провал. Нитка воспоминаний оборвалась. Голова гудела, все звуки смешались. Но глаза настойчиво что-то искали, подолгу останавливаясь на дороге, желтеющем пшеничном поле, мокрых кустах и деревьях.
Около дороги стояли два сожженных танка. Они застыли ржавыми глыбами, в черных пятнах масляной копоти. Он похолодел от ужаса, вспомнив, как они грохотали и шли прямо на людей, давили их гусеницами… И вдруг — минуту назад испуганные и растерянные — бойцы разъяренно бросились на стальные коробки… В танки полетели гранаты. Загорелся один танк, а за ним и другой. Сироткин попытался подняться, по не смог оторваться от земли. Он старался понять, почему рядом с собой не видит Федько, старшего политрука Елкина, обгоревшего танкиста. Куда они делись и почему бросили его здесь, на горе, одного? Дождь не охладил тела и не снял боли. Грязный поток несся мимо, но раненый не замечал его. Он с трудом проглотил слюну. Не мог больше терпеть жажду, язык обдирал рот, как наждачный камень. Протянул руку и ощутил воду. Удалось немного зачерпнуть горстью, но до рта не донес — расплескал. Чуть смочил растрескавшиеся губы и почувствовал облегчение. После долгих усилий перевернулся на бок, наклонился и припал к воде. Жадно пил, захлебываясь, отфыркиваясь, не отрываясь от ручья.
Выглянуло жаркое солнце. Гимнастерка запарила и начала просыхать. Он разморился и задремал. Сколько прошло времени, не знал, но, когда очнулся, солнце уже скатилось за лес. По сырой земле, полям, дороге вытянулись длинные, мрачные тени. С трудом поднялся, медленно спустился к дороге. Левая рука висела плетью. Бинт пропитался кровью. Он силился вспомнить, кто его перевязывал, но не мог. Брошенные машины и повозки помогали ориентироваться. Пустынная дорога вдруг ожила. На большой скорости проехали машины, по обочине брели люди. Они переговаривались, окликали друг друга. Сироткина все обгоняли, так как он шел очень медленно. Сил не было. Крови потерял много, а когда в последний раз ел — забыл. Вспомнил, как повар Федько, хлопая себя по жирному животу, любил говорить: «Два раза звонили — пора обедать!» Не мог понять, куда делся его вещевой мешок с продуктами. Еще раз ощупал себя, чтобы убедиться, что шинели на нем не было. Сейчас он особенно пожалел о ней: в правом кармане лежали сухари, а в левом пачка махорки.
Вдруг остановился, словно от толчка. Где же его ручной пулемет? Медленно повернулся и побрел назад, — может, найдет у ручья свой ручник.
— Стой! — остановил Сироткина властный голос. — Ты куда идешь, гад? Сдаваться немцам? Ну-ка, поворачивай назад!
Сильный удар в грудь чуть не свалил Сироткина с ног. Здоровой рукой он отвел руку незнакомого человека.
— Ты что? В какой плен? Раненый я. Где-то оставил пулемет. Хотел посмотреть его у ручья. Ты, случайно, не оттуда идешь? Может, видел мой ручник? Без него никак нельзя. Любой фашист свалит.
— Правильно рассудил, — сказал из темноты тот же голос, но уже дружелюбный. — Я подобрал чей-то ручной пулемет. Правда, диск пустой. На, тащи, если твой.
— Охотно возьму, — обрадовался Сироткин. С трудом закинул пулемет на плечо, ощущая привычную тяжесть.
— Давай знакомиться, — глухо сказал неизвестный и шагнул навстречу Сироткину, — старшина Воробьев. Летчик.
— Сироткин, пограничник.
— Далеко же ты ушел от границы, браток! А меня сбили. Пришлось ногами землю мерить.
Сироткин пристально посмотрел на старшину и расплылся в добродушной улыбке:
— Летчиков я люблю! Ты сбил хоть одного фашиста?
— А ты как думал? Чай, не лыком шит. Гробанул два немецких бомбера Ю-88… Прорвемся ли к своим, как ты думаешь?
— Как пить дать, — серьезно заверил Сироткин. — Злой я сейчас, а злость силы увеличивает. Кажется, все нипочем. Вот только патронами бы разжиться. С «дегтярем» не пропаду.
— «Дегтярь» — штука стоящая, — согласился летчик.
— Далеко ли до Буга?
— Километров десять, наверное, будет.
