Сироткин задумчиво смотрел на партийный билет. Старался запомнить на всю жизнь лицо смелого командира взвода.
— Пора и тебе, Иван, вступать в партию. Примем тебя здесь, в Сталинграде, — услышал Сироткин глухой голос парторга.
Сироткин опустился на ступеньку разбитой лестницы, открыл полевую сумку Петухова и достал потрепанный блокнот. На каждом листке зарисовки солдат его взвода. Одни чистят оружие, другие перематывают портянки, третьи пишут письма. Нашел и старшину Макарчука, санинструктора Ульяну. Младший лейтенант рисовал девушку с большим вниманием. «Наверное, любил он Ульяну, — подумал Иван. — А скрывал от всех!»
Листая страницы, наткнулся на последний рисунок. Солнце наполовину задернуто облаками. Из темноты выползают танки. Еще бросок — и стальные башни загородят солнце. «В природе не бывает двух одинаковых закатов…»
Перед чистым листом из ученической тетради Сироткин задумался. Много раз он собирался написать заявление в партию, но не решался. Не совершил ни одного подвига. Воевал, как все. А член партии должен быть самым лучшим. Представил свой недолгий, но трудный солдатский путь. Кажется, всегда поступал правильно. Вышел из окружения, сбил «мессершмитт» из своего «дегтяря». А сейчас подорвал танк. Вот, пожалуй, и все его достижения на войне. Он не думал хвалиться этим. Просто подводил итоги своего трудного солдатского пути!
Сироткин решительно наклонился над листком и, сильно нажимая на карандаш, старательно вывел:
«Прошу принять в партию. В Сталинграде прошел школу войны. Для победы не пожалею жизни.
Вся жизнь летчика расписана в его летной книжке по годам. Генерал-лейтенант Луговой мысленно перелистывал каждую страницу, вплоть до последней записи. Он помнил ее совершенно отчетливо, хотя старался забыть, чтобы лишний раз не расстраиваться. «Вылет на перехват. Сорок пять минут». Эту страницу перечеркивала жирная черта, словно подводя итог всей жизни прославленного аса. «Вот и отлетался», — горько говорил себе генерал-лейтенант Луговой. За время Великой Отечественной войны он сбил сорок пять фашистских самолетов, провел сто пятьдесят воздушных боев и совершил триста сорок пять вылетов. А ведь не сразу приобрел он такой опыт. Его характер, воля, мастерство закалялись в суровые годы войны…
И именно сегодня, когда он как бы подводил итог своего жизненного пути и, что неотделимо от его жизни, летного мастерства, его особо потянуло к воспоминаниям…
В те короткие минуты, когда Луговой приходил в себя, он пытался вспомнить, что же с ним произошло, но мысли путались, и ни на чем определенном он не мог сосредоточиться. Выбившись из сил, забывался в недолгом тревожном сне. Пробуждался от испуга. Снова тело лизали хвостатые языки пламени, душил дым, но он не выпускал раскаленную ручку истребителя. Он во что бы то ни стало старался спасти машину и долго не выпрыгивал с парашютом. Но раздался взрыв, полыхнувшее пламя ослепило, а потом все померкло…
Порой ему казалось, что он отчетливо слышит перестук колес, но не мог вспомнить, как оказался в поезде, и не знал, куда его везут. Часто кто-то подсаживался к нему. Он слышал тихий женский голос и старался представить себе женщину, которая ухаживала за ним. Он любил и ждал те минуты, когда она осторожно гладила мягкой рукой по голове и говорила с искренней материнской заботой:
— Миленький, надо кушать!
Он отрицательно качал головой, но она насильно вливала ему в рот с ложки бульон или всовывала маленькие кусочки мяса.
Николаю казалось, что он лежал на спине без движения уже целую вечность. Сон к нему не шел, зато воспоминания одолели. То он дрался в воздушных боях, то шел в атаки, стрелял… Но больше всего его мучило собственное бездействие. Силился понять, что с ним произошло и когда наконец кончится эта длинная-предлинная ночь…
Однажды он со всей ясностью понял, что ослеп. От этой мысли его бросило в холодный липкий пот. Но спрашивать у женщины ничего не стал. Вытащив из-под одеяла правую руку, ощупал забинтованное лицо и голову. Установил, что в гипсе левая рука и обе ноги.
— Миленький, поедем потихоньку! — однажды ласково сказала женщина.
Ему показалось, что голос ее дрогнул и в нем зазвучало что-то похожее на страдание. Снова попытался представить женщину по ее певучему, доброму голосу, но все милые ласковые женщины в его представлении были похожи на Маришку. Последний раз он видел свою любимую на телеге. Она стояла во весь рост, залитая солнцем, размахивая вожжами, подгоняла каурую лошадку и громко пела веселую песенку…
Он понял, что его перевезли в другое помещение, над ним наклонился мужчина и задышал в лицо табаком.
— Я легонько уколю! — сказал он так, как говорила с ним медсестра.
